Pipes Feed Preview: & Статьи

1. Как ходить в театр? Краткое руководство XIX века

   Wed, 04 Feb 2026 06:25:00 -0000

   Одна из самых напряжённых сцен романа «Анна Каренина» — это визит Анны в театр, куда она поехала, вопреки возражениям Вронского. Когда читаешь роман, то кажется, что в театр ходили для чего угодно, но только не смотреть спектакль. С какой-то точки зрения, сцена, описанная Толстым, очень показательна: да, в XIX веке поход в театр нередко становился светским мероприятием, возможностью пообщаться и собрать последние сплетни.

   Что надеть?

   «Анна уже была одета в светлое шёлковое с бархатом платье, которое она сшила в Париже, с открытою грудью, и с белым дорогим кружевом на голове, обрамлявшим её лицо и особенно выгодно выставлявшим её яркую красоту».

   Вронскому, как мы помним, не очень понравилось, как оделась Анна, он счёл, что её наряд приковывал к себе излишнее внимание. Хотя подобным туалетом Анна этикета не нарушила, допускалось и декольте (правда, были нюансы в его размере, чем выше сидела дама, тем менее открытый наряд могла себе позволить), и богатые украшения на голове. Не приветствовали высокие причёски — они закрывали сцену для тех, кто сидел за модной театралкой. Также не рекомендовалось приходить в бальном платье с пышной юбкой, в театре сидеть в нём было бы неудобно.

   

   Большой театр. 1830-е гг. (Wikimedia Commons)

   В целом посещение театра рассматривалось как выход в свет, так что мужчины не отставали от дам и тоже выбирали парадные костюмы с крахмальными рубашками, могли позволить себе цветные жилеты.

   Согласно купленным билетам

   «Те же, как всегда, были по ложам какие-то дамы с какими-то офицерами в задах лож; те же, Бог знает кто, разноцветные женщины, и мундиры, и сюртуки; та же грязная толпа в райке, и во всей этой толпе, в ложах и в первых рядах, были человек сорок настоящих мужчин и женщин. И на эти оазисы Вронский тотчас обратил внимание и с ними тотчас же вошёл в сношение».

   Вопреки просьбам Вронского, Анна всё-таки поехала в театр и заняла ложу. В партере женщины не сидели, а ложи бывали семейные, выкупленные на весь сезон. Самой удобной и, конечно, самой большой была императорская ложа, а в Александринском театре, к примеру, архитектор предусмотрел целые императорские апартаменты. В них было несколько комнат (в том числе отдельная туалетная), аванложа, собственно ложа, а через специальное окошко можно было видеть часть закулисья.

   Места у сцены, первые ряды, занимали наиболее высокопоставленные зрители: министры, высшие военные чины, сановники. За ними располагались офицеры, банкиры, чиновники высокого ранга. При этом слева садились обычно завсегдатаи, а справа — зрители, ходившие от случая к случаю. Билеты были дорогими — обычные места около рубля, лучшие, ближе к сцене, 2,5 рубля.

   Вход после третьего звонка…

   «Вронский вошёл в театр в половине девятого. Спектакль был во всём разгаре».

   Театральный этикет, независимо от эпохи на дворе, предписывал приходить на спектакль вовремя, опоздание считалось плохим тоном. Но, если у зрителя была выкуплена ложа, то он мог позволить себе прийти и уйти в любое время. Ведь ложи имели отдельный вход, так что опоздавший никому особенно не мешал.

   Также надо помнить, что в один день в театре могло быть и несколько спектаклей. Например, в XIX веке Большой театр давал три пьесы за вечер: первая начиналась вместе со съездом гостей, второй спектакль, пятиактный, считался основным, а затем давали третий, короткий, спектакль на разъезд зрителей. Такой театральный марафон мог закончиться и в 2 часа ночи, редко кто выдерживал его целиком, да и необходимости в этом не было.

   Осторожный взгляд

   «Вронский, слушая одним ухом, переводил бинокль с бенуара на бельэтаж и оглядывал ложи. Подле дамы в тюрбане и плешивого старичка, сердито мигавшего в стекле подвигавшегося бинокля, Вронский вдруг увидал голову Анны, гордую, поразительно красивую и улыбающуюся в рамке кружев».

   

   Александринский театр, 1896 г. (Wikimedia Commons)

   Вронский нарушает этикет — рассматривать зрителей в бинокль считалось неприличным, можно было рассматривать лишь сцену. Однако Вронского в этой сцене можно понять: он недоволен поведением Анны. Да и, судя по отрывку из «Онегина», рассматривать дам было делом не таким уж необычным:

   Всё хлопает. Онегин входит,
   Идёт меж кресел по ногам,
   Двойной лорнет скосясь наводит
   На ложи незнакомых дам…

   Аплодисменты, аплодисменты

   «Вронский понял по грому рукоплесканий из-за двери, что каданс кончился. На сцене певица, блестя обнажёнными плечами и бриллиантами, собирала с помощью тенора неловко перелетавшие через рампу букеты и подходила к господину с рядом посередине блестевших помадой волос, тянувшемуся длинными руками через рампу с какою-то вещью».

   Рукоплескали в театре в основном мужчины, дамам считалось неприличным проявлять яркие эмоции. А вот актрисам дарили не только цветы, но и что-то более ощутимое: бросали на сцену кошельки. Сергей Аксаков вспоминал, как видел актрису, которая по ходу спектакля выходила из образа, подбирала протянутый ей кошелёк, а потом продолжала сцену. По воспоминаниям писателя, проявление зрительской любви стоило около 100 рублей или даже больше — всё зависело от искусства актёров.

   А теперь… антракт

   «Старая графиня, мать Вронского, со своими стальными букольками, была в ложе брата. Варя с княжной Сорокиной встретились ему в коридоре бельэтажа».

   Во время антракта женщины обычно оставались в ложах, а сопровождавшие их кавалеры предлагали им мороженое, фрукты или напитки. Если же в ложе было душно, то дама могла выйти в фойе, но в сопровождении мужчины или родственницы. Этим правилом не пренебрегали, и мужчины, сидевшие в партере, тоже поднимались наверх, чтобы «потолкаться в коридорах». Там было оживлённее, к тому же можно было побыть в обществе дам, а со знакомыми обменяться новостями и, что уж скрывать, сплетнями. Поэтому и новость о том, что Картасова, соседка Карениной по ложе, оскорбила её, разнеслась по театру мгновенно. Впрочем, Вронский узнал обо всём последним. «Каренина производит сенсацию. Из-за неё забывают о Патти», — сказала Вронскому мать, не выходившая из ложи. А зачем? В театре и так всё на виду.

2. Хорошая семья плохого Калигулы

   Wed, 04 Feb 2026 06:24:00 -0000

   Брак родителей Калигулы считался идеальным союзом. Германик и Агриппина принадлежали к элите общества: он — внук великого Марка Антония, она — дочь знаменитого полководца Марка Агриппы и внучка самого Октавиана Августа. Молодожёны были умны и красивы. А их искренняя любовь на века стала образцом счастливой семьи.

   Римляне из высшего общества к началу имперской эпохи славились своей распущенностью и весьма легкомысленным отношением к понятию супружеской верности. На этом фоне любовь Германика и Агриппины выглядит особенно невероятно. Они поженились в 5 г. н. э. Ему было 20, а ей — 19. Эта пара могла бы жить в праздности, наслаждаясь изысканной роскошью и утончёнными развлечениями. Но Германик с молодости проявил себя как трудолюбивый и талантливый администратор.

   В 7 г. Германик становится квестором и вскоре отправляется на подавление восстания в Далмацию. Причём без помощи профессиональных легионеров. Он сам должен набрать и обучить войско. Для неопытного 22-летнего человека это испытание могло стать концом карьеры. Но Германик блестяще справляется с порученным делом и в течение трёх лет усмиряет беспокойную провинцию.

   

   Германик и Агриппина. (Wikimedia Commons)

   По возвращении в Рим победитель не собирается почивать на лаврах. Он начинает карьеру адвоката. Его яркие речи в судах и успешное ведение дел приумножили прежнюю славу полководца. Отныне Германик необычайно популярен и в статусе защитника.

   В 11 г. Октавиан Август решил, что пришло время отомстить зарейнским варварам за разгром легионов в Тевтобургском лесу. И Германик впервые отправляется на север. Он действует поначалу осторожно. Это скорее разведка боем, чем карательная экспедиция. Но император остался доволен. Главное — легионы целы, а территория германских племён разорена. В награду Германик получает должность консула. Ему всего 27 лет, а он уже занимает один из высших постов государства.

   В 13 г. Август назначает молодого полководца полноправным наместником Галлии и Германии. Через год приходят известия о смерти императора. В рейнских легионах вспыхивает мятеж. Солдаты не только требуют облегчения условий службы, но и готовы поддержать Германика как одного из претендентов на трон. В последующие годы десятки командиров охотно включались в таких ситуациях в борьбу за власть. Но Германик не таков. Верный присяге, он, где хитростью, а где красноречием, восстанавливает дисциплину и приводит солдат к присяге новому императору Тиберию.

   

   Тиберий. (Wikimedia Commons)

   Все эти годы рядом с мужем находится Агриппина. Вообще-то, согласно римской традиции, жена полководца всегда оставалась в Риме. Но Агриппина совершает невероятный шаг. Она отправляется вслед за супругом. Тяготы лагерного быта не пугают эту женщину. Все опасности походной жизни не страшны, если рядом любимый. Поступок Агриппины действительно достоин восхищения. Она меняет жизнь в роскошной римской вилле на неустроенную палатку, пусть и командирскую. И в этих условиях исправно рожает наследников.

   Не раз Агриппина, в том числе и будучи беременной, подвергалась серьёзной опасности. Однажды Германик, из-за мятежа в легионах, был даже вынужден отправить жену и старшего сына из лагеря в надёжное место. Но при первой же возможности Агриппина вернулась. Всего в семье родились девять детей. Трое умерли в младенчестве, а остальные благополучно пережили опасные ранние годы и росли здоровыми и красивыми наследниками популярного полководца.

   Успехи Германика в разгроме варваров в землях между Рейном и Одером и его слава доблестного полководца стали раздражать Тиберия. В 17 г., не дождавшись полного завершения войны с германцами, император отправляет своего пасынка на восток.

   В должности консула Германик со всей энергией погружается в дела Греции и Малой Азии. Он посещает десятки городов и проводит успешную реорганизацию управления восточными провинциями. Всё это ещё больше злит Тиберия. И он придумывает коварный ход. Наместником Сирии назначен вздорный и высокомерный патриций Гней Пизон. Вскоре между ним и Германиком вспыхнул конфликт, за которым в 19 г. последовала неожиданная смерть полководца.

   

   Прибытие Агриппины в порт Брундизий с прахом Германика. (Wikimedia Commons)

   Гибель мужа трагически отразилась на судьбе Агриппины. Она потеряла не только горячо любимого человека, но и надёжного защитника семьи. Эта гордая и смелая женщина не скрывает своего презрения к Тиберию и открыто говорит о его причастности к смерти Германика. И император начинает мстить вдове. Сначала он отказал Агриппине в праве на новое замужество, фактически обрекая многодетную мать на жизнь в нужде. А вскоре Тиберий отправляет её в ссылку на крохотный островок Тирренского моря.

   В страшной бедности и бесправии Агриппина прожила ещё четыре года. Из-за удара одного из центурионов по лицу она лишилась глаза. А в 33 году несчастная женщина умерла. Согласно Тациту, просто от голода.

   Тиберий всё не мог угомониться и повелел считать день рождения Агриппины «несчастливым днём». В ссылке погибли и два её сына Нерон и Друз, которых античные авторы хвалили за честность и смелость. Из сыновей Германика выжил лишь Калигула, который с помощью лицемерия и коварства сумел добиться расположения стареющего деспота.

3. Антуан де Тунан, друг индейцев

   Wed, 04 Feb 2026 06:21:00 -0000

   Обычно авантюристы приходят к власти из алчности, из тщеславия и рано или поздно извлекают выгоду из своих приключений. Здесь же авантюра принесла её герою больше страданий и невзгод, чем славы и богатства. Зато в истории остался звучный титул короля Араукании и Патагонии.

   Орели Антуан де Тунан был ничем не примечательным французским адвокатом, родившимся в 1825 году в деревне в Дордони. Даже не адвокатом, а «авуэ» — стряпчим. Впрочем, его скромное социальное положение не должно вводить в заблуждение: для крестьянской семьи он был настоящим героем, человеком, получившим юридическое образование и добившимся успеха. Но карьера завершилась, не успев начаться. Антуан де Тунан продал свою лицензию, затем взял крупный заём в банке и очертя голову бросился навстречу приключениям. Почему это произошло, что побудило стряпчего стать путешественником — загадка.

   Надо сказать, что к своей миссии он отнёсся очень серьёзно. Займа в 25 тысяч франков хватило, чтобы снарядить экспедицию к берегам Чили. В 1858 году (почти за 20 лет до «Детей капитана Гранта») де Тунан высадился в Южной Америке и взялся за дело. Для начала он выучил испанский язык. Затем исследовал обстановку.

   

   Антуан де Тунан. (Wikimedia Commons)

   
   

   Обстановка была не самой спокойной. Чилийские власти никак не могли полностью завладеть территорией страны. Не получалось это ни у испанских конкистадоров, ни, много позже, у администрации независимой республики. Индейцы мапуче успешно сопротивлялись веками: их не смогли покорить ни великие инки, ни жестокие испанцы. Рубеж, проходивший по реке Био-Био, оставался границей владений арауканских племён. Война с разнообразными правительствами Чили шла три столетия с небольшими перерывами. И к 1860 году назревала новая война за огромные территории на юге континента.

   Не слишком понятно, как французскому стряпчему удалось так быстро уговорить суровых мапуче выбрать его королём. Очевидно, он обещал индейцам поддержку со стороны Франции. Надо сказать, что де Тунан и правда посылал письмо Наполеону III с просьбой поддержать новое королевство в Южной Америке. Но в Париже к неизвестному авантюристу отнеслись свысока и не удостоили ответом.

   В 1860 году вожди мапуче провозгласили бывшего стряпчего из Дордони королём Араукании под именем Орели-Антуана I. И опять нужно отметить его дотошность: король стал чеканить монету, утвердил гимн и, разумеется, флаг своей страны — сине-бело-зелёное полотнище. Более того, официальные документы королевства Араукании были составлены строго и формально.

   

   Мапуче. (Wikimedia Commons)

   
   

   На них красовалась подпись Орели-Антуана I, а также его министров — Лашеза и Дефонтена. На самом деле таких министров у него не было: Шез и Фонтен — две деревушки в родных местах де Тунана.

   Государство просуществовало два года. Более того, к своим первоначальным владениям Араукании король присоединил ещё и Патагонию (но только на бумаге, в Аргентине об этом знали лишь по слухам). И его владения теперь простирались от Анд до Атлантического океана и Огненной земли.

   Сначала в Чили об этом попросту не знали. Затем терпели. А потом власти отрядили экспедицию и захватили короля. Дальше история развивалась гораздо печальнее. Короля Араукании и Патагонии поместили в сумасшедший дом, где он и находился, пока французский консул не добился возвращения соотечественника на родину.

   Антуан де Тунан не оставлял попыток вернуть себе престол. К тому времени в Чили шла новая война с индейцами, и свергнутый король намеревался, видимо, поддержать своих подданных. Ему даже удалось снова собрать денег на далёкое путешествие, но в порту де Тунана арестовали и вернули домой.

   

   Флаг королевства Араукании и Патагонии. (Wikimedia Commons)

   
   

   Здоровье бывшего монарха быстро ухудшалось, и, как полагается, он задумался о передаче престола. Детей у него не было, и Антуан де Тунан решил облагодетельствовать своего племянника, мясника из Туртуарака. Тот, впрочем, не оценил щедрого предложения: семья де Тунана продолжала выплачивать долги, в которых погрязла из-за путешествий своего родственника.

   Как ни удивительно, но династия не прервалась. Антуан де Тунан передал все права на Арауканию и Патагонию своему приятелю, торговцу шампанским Ашилю Лавьярду. И тот в дальнейшем именовал себя в документах королём Ахиллом I. Затем престол перешёл к литератору Антуану Кро (Антуан II), а от него — к дочери Лоре-Терезе (Лора-Тереза I). Кстати, сестра «королевы Араукании и Патагонии» — бабушка писателя Мориса Дрюона. Последний монарх, Антуан IV, короновался в 2014 году и сейчас носит этот титул. Вряд ли нужно уточнять, что это не более чем игра.

   А настоящим был только первый король, который бросил всё и отправился царить над индейцами, а теперь покоится на кладбище в городке Туртуарак. И на его могиле по праву написано «Орели-Антуан де Тунан, король Араукании и Патагонии».

4. Гоп-стоп со страхом

   Wed, 04 Feb 2026 05:52:00 -0000

   Ещё Стэплтон, планируя кампанию против Баскервилей, знал, что страх если не убивает, то по меньшей мере парализует. По его скользкому пути и двинулись петроградские бандиты в годы «военного коммунизма». В подробности нашумевшего в своё время дела входят Сергей Бунтман и Алексей Кузнецов.

   А. КУЗНЕЦОВ: Так получилось — у нас разная конструкция, у наших передач, да: где-то судебная часть больше, где-то судебная часть меньше — вот сегодня будет большая преамбула, такая, я бы сказал, на треть передачи будет подводка, но эта подводка не просто для красного словца, она нужна для понимания дальнейших событий, и хотя у нас процесс-то в Петрограде в двадцатом году (так он там и будет, безусловно), но для начала мы перенесёмся в гораздо более давние такие вот времена и обратимся к Англии.

   Так вот, перенесёмся мы в Великобританию, в Великобританию середины, аккуратно скажем, и второй половины XIX века — дело в том, что в 1837 году в Лондоне пошли первые сообщения в совсем недавно созданную полицию — я хочу напомнить, что хотя Англия с большим уважением, Великобритания в частности, уже, да, после акта о союзе, относится к правоохранительной деятельности, но вот их представление о правах человека таково, что в течение долгого времени созданию государственной структуры, которая занималась бы правоохранительной деятельностью, общество сопротивлялось: считалось, что это дело самого общества, и мы уже не раз говорили о том, что вообще-то первоначально констебли — это выборные лица, находящиеся на содержании у общин.

   И вот, благодаря Роберту Пилю — поэтому они и бобби, что их создал Роберт, да? — появляется наконец лондонская полиция, кстати, их называли вначале не только бобби, но и пилеры, но вот пилеры не прижилось, а бобби как-то очень даже и прижилось. И вот в эту самую полицию начинают поступать сообщения о том, что появилось очень странное существо, а поскольку газеты к этому времени уже в Великобритании весьма развиты и пользуются большим влиянием, они тут же дали ему имя и назвали Spring-Heeled Jack: значит, Джек, у которого пружины на каблуках или в каблуках, Джек-попрыгунчик можно, в принципе, перевести, чтоб это с нашей передачей пересекалось, с основной темой.

   Получился такой салат, потому что в этой городской легенде, видимо, на чём-то всё-таки основанной, сочетаются городская легенда, городской признак, романтический злодей — в литературе это время романтизма ещё пока господствует, да? — и, слушайте, ну это вообще-то предтеча будущих героев комиксов, вот эти вот супергерои вроде Бэтмена, вот это вот такой…

   С. БУНТМАН: И антигерои тоже, с антиподом, да-да-да-да.

   А. КУЗНЕЦОВ: И антигерои — ну, я имел в виду в первую очередь этих антигероев. В 1838 году лорд-мэр Лондона предположил — а сообщений к этому времени набралось уже достаточно много за год всего — что за маской, да, а что за фигура: покажите, Андрей, пожалуйста, нам первую картинку, вот так бульварная пресса его изображает — значит, он, голова у него дьявольская, с рожками, со всякими другими, так сказать, атрибутами, и вот он совершает какие-то совершенно фантастические прыжки. Это моментально приобретает все необходимые, так сказать, черты — Андрей, давайте сразу вторую, тоже из бульварной прессы, разумеется, картинку: вот там прямо всё подписано — слева, в овальчике, жертва, добродетельная женщина, справа, как и положено, ребёночек, ещё одна жертва, и вот это вот совершенно адское, такое, инфернальное создание.

   С. БУНТМАН: That Spring-Heeled, да, Jack, у-у-у.

   А. КУЗНЕЦОВ: Spring-Heeled Jack, да. Так вот, лорд-мэр Лондона, не называя фамилий, высказал предположение, что это реальный человек, носящий маску и какое-то приспособление на обуви, и хотя имя названо не было, но народ, в общем, сразу понял, кого следует иметь в виду.

   Ты знаешь, когда я с этой историей познакомился — вот у меня сразу, моментально возникла ассоциация, позволю себе цитату, я уверен, что большинство её узнает с первых строчек: «Первым явился мальчик от Биггса. Биггс — наш зеленщик. Главный его талант заключается в найме наиболее отпетых и беспринципных рассыльных, когда-либо произведённых цивилизацией. Коль скоро в околотке всплывает что-либо особо гнусное в области мальчишеских подвигов, мы знаем наверняка, что это дело рук последнего биггсовского мальчика. Мне рассказывали, что во время убийства на Грэйт-Корам-стрит наша улица тотчас же заключила, что в нём замешан биггсовский мальчик (очередной), и плохо бы ему пришлось, если бы не удалось дать удовлетворительного ответа на вопрос, встретивший его на следующее утро после убийства в 19-м номере, куда он явился за заказом (причём в допросе помогал номер 21-й, случайно оказавшийся тут же у подъезда), в результате которого он доказал полное алиби. Я не знавал тогдашего биггсовского мальчика, но, основываясь на позднейшем моём знакомстве с ними, лично я не приписал бы этому алиби большого значения».

   Так вот — вы узнали цитату из «Трёх в лодке, не считая собаки», да, этот самый мальчик швырял, там, банановой кожурой в собирающихся отъезжать джентльменов. Покажите нам, Андрей, пожалуйста, портрет совершенно благообразного ранневикторианского джентльмена.

   С. БУНТМАН: Боже!

   А. КУЗНЕЦОВ: Я представляю вам, леди и джентльмены — значит, Генри Бересфорд, третий маркиз Уотерфорд. Сам портрет — находится он, портрет сорокового года, находится в Музее Виктории и Альберта, автор его известный миниатюрист того времени Роберт Торберн.

   Дальше история хороша настолько, что можно, я её прочитаю, не буду рассказывать своими словами? Мне очень нравится меланхолический стиль этого отчёта, такой, несколько отстранённый: «Ранними часами четверга, 6 апреля 1837 года, Бересфорд и его охотничьи друзья прибыли в Мелтон-Моубрей к платному проездному пункту Торп-Энд. Они много выпили на скачках в Крокстоне. Служащий попросил оплату перед тем, как открыть им ворота. К несчастью для него, шёл ремонт, и рядом лежали лестницы, кисти и горшки с красной краской; маркиз и его приближённые захватили их и напали на служащего, раскрасив его и вмешавшегося констебля в красный цвет. Затем они заперли их в будке, заколотили дверь и покрасили её в красный цвет, прежде чем въехать в город, и захватили малярные принадлежности с собой. Они устроились в районе Скотного рынка (ныне Шеррард-стрит) и Бёртон-стрит, крася двери и сшибая цветочные горшки. С отеля Red Lion (ныне часть отеля Harboro) они сняли табличку и бросили её в канал».

   С. БУНТМАН: Ой!

   А. КУЗНЕЦОВ: «В гостинице Old Swan Inn на рыночной площади, рядом с тем, что сейчас называется Grapes, маркиза подняли на плечо другого мужчины, чтобы он раскрасил вырезанную из дерева вывеску «Swan Inn» в красный цвет. (В 1988 году, когда старая вывеска пришла в негодность, на спине вырезанного лебедя при реставрации были обнаружены следы красной краски)». Неслабо так, деревянная вывеска полтора века продержалась, да? «Они также подвергли вандализму почтовое отделение и банковскую компанию Лестершира, а затем опрокинули фургон, в котором крепко спал мужчина. Отдельные полицейские время от времени пытались вмешаться, но за это их избивали и красили в красный цвет.

   В конце концов прибыло подкрепление и задержало одного из мужчин, Эдварда Рейнарда, которого поместили в тюрьму Брайдуэлл. Остальные быстро вернулись и освободили его, сломав три замка и избив двух констеблей, угрожая им убийством, если они не отдадут ключ. Когда маркиз на следующий день наконец протрезвел, он оплатил весь ущерб людям и имуществу, но группа всё равно предстала перед судом в Дерби в июле 1838 года. Согласно одной из версий, Бересфорд предстал перед магистратом, одетый в медвежью шкуру». Правда, хорошо?

   С. БУНТМАН: Эксцентричный джентльмен.

   А. КУЗНЕЦОВ: А с другой стороны, какой джентльмен из хорошей фамилии без эксцентричности, да?

   С. БУНТМАН: Это британская фамилия, конечно, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Сэр, он ирландец. Это многое объясняет, правда? Очень хорошего рода — к этому роду принадлежали дипломаты, архиепископы, один фельдмаршал, между прочим, времён Веллингтона был, да? Но вот этот вот светский шалопай имел такую репутацию, что общественное мнение совершенно не сомневалось, что он и есть Spring-Heeled Jack. Поймать его только не могли. В пятьдесят девятом он отдал богу душу, но сообщения продолжали поступать до начала ХХ века, то есть до конца викторианской эпохи. То ли это не он, то ли идея имела большое количество подражателей, которые ещё долгое время, так сказать, продолжали почти полвека дело, так сказать, этого неуёмного маркиза, но вот, одним словом, вот такая вот городская страшилка — вовсю, так сказать, гуляла, причём не только, надо сказать, в Лондоне, но и в ряде других городов, там, в Шеффилде, например. Можно сказать, она общеанглийская.

   Я не знал — оказывается, в английском языке вроде до сих пор используется — есть идиоматическое выражение: «to paint the town red» — покрасить город в красный цвет. Это значит как следует гульнуть, вот ни в чём себе не отказывая. До того, так сказать, весело погулять, что даже город краснеет.

   С. БУНТМАН: Да, да…

   А. КУЗНЕЦОВ: Ну, а теперь давайте к нашим баранам — в период военного коммунизма, Петроград. Ситуация, которая нашла многочисленные упоминания и в городском фольклоре, и в художественной литературе.

   С. БУНТМАН: Вот вы об этом пишете, вот, внимание: вы предполагали, а сейчас скажет Алексей Валерьевич. Я к чату обращаюсь.

   А. КУЗНЕЦОВ: А, понятно. Значит, вот, смотрите — хорошо нам известное из детства произведение: Анатолий Рыбаков, «Кортик». «А Борька как ни в чем не бывало рассказывал ребятам о попрыгунчиках. «Закутается такой попрыгунчик в простыню, — шмыгая носом, говорил Борька, — во рту электрическая лампочка, на ногах пружины. Прыгнет с улицы прямо в пятый этаж и грабит всех подряд. И через дома прыгает. Только милиция к нему, а он скок — и уже на другой улице»».

   А вот ещё одно произведение, несомненно, старшему поколению памятное: «В сумерки на Марсовом поле на Дашу наскочили двое, выше человеческого роста, в развевающихся саванах. Должно быть, это были те самые «попрыгунчики», которые, привязав к ногам особые пружины, пугали в те фантастические времена весь Петроград. Они заскрежетали, засвистали на Дашу. Она упала. Они сорвали с неё пальто и запрыгали через Лебяжий мост».Это «Хождение по мукам» Алексея Николаевича Толстого, вторая часть, 1918 год, одна из двух женских главных героинь этой трилогии — Даша, вот, становится жертвой этих уличных грабителей.

   Наша передача называется, кто видел анонс, «Гоп-стоп со страхом». Ну это отсылка к известному уголовному романсу, он известен по меньшей мере с середины двадцатых годов — «Гоп-стоп со смыком — это я». Знаменитым его в своё время сделал Леонид Осипович Утёсов, который исполнял с присущим ему, так сказать, талантом, да.

   С. БУНТМАН: «Гоп со смыком — это буду я». У него, да. «Вы меня послушайте, друзья».

   А. КУЗНЕЦОВ: Да, но «стопа» у него нет, но это для того, чтобы уместиться в размер. Все тогдашние, так сказать, люди, знакомые с блатной лексикой, понимали, что под этим подразумевается именно гоп-стоп. Гоп-стоп — это ограбление, часто уличное, не обязательно, но как-то вот гоп-стоп — это, как правило, к уличному грабежу имело отношение. Насчёт того, что означает «со смыком» — тут дискуссия среди узкоспециализированных филологов по этому поводу. Я не буду сейчас разные версии приводить, но, иными словами, переводя на литературный язык, это не просто ограбление, а наглое ограбление.

   Но у нас гоп-стоп со страхом. Хотя наглости людям, о которых мы говорим, было не занимать, но именно страх они взяли на вооружение. И точно так же, как в викторианском Лондоне, в Петрограде распространились многочисленные легенды. Позволю себе привести перед перерывом большую цитату. Это статья, опубликованная в «Красной газете» — было такое издание, весьма популярное, в котором позже будет сотрудничать Булгаков, например, а с самого начала периодически туда будет писать не кто-нибудь, а нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский… Это издание читали. Это не какой-нибудь там листок-однодневка.

   Называется колоночка — «Покойники на пружинах». «О мёртвых обыкновенно или ничего не говорят, или, — если говорят — то только хорошее. Но нынче даже среди мертвецов пошли иные — «на пружинах», и о них отзываются как о патентованных ворах, грабителях и насильниках. — Знаете, на улицах по ночам появились мертвецы — говорят теперь богомольные старушки, бородатые чуйки «при собственном капитале», кисло-сладкие нытики и томные барышни — говорят на улице, в трамвае, на службе, в очередях…

   И если вы сделаете удивлённое лицо — то вам объяснят всесторонне: на Васильевском острове «появились мертвецы», которые грабят по ночам прохожих, напуганных видом таинственных привидений. А живущие в другой части города пытаются отстоять высокую честь проживания с «мертвецами» в одном районе и заявляют громко, что «покойники» водятся именно в их районе. — Я вот живу за Московской заставой, и у нас давно уже известно, что «мертвецы» работают за нашей заставой. — Про Московскую заставу я ничего не знаю, — пробует защитить достоинство Петроградской стороны тамошний обыватель, — а у нас на Зверинской многие даже «их» видели… Мою племянницу недавно совсем раздели, — так она говорит, что глаза у «них» — блестящие, сами «они» одеты в белое и ходят вприпрыжку. — Да, да — припрыгивают, — обрадованно подтвердят те, кто жаждет высказать и своё мнение о «мертвецах», — потому что «они» — на пружинах… Которые американские рабочие привезли. И для придания большего веса своему авторитету тут же преподнесут и технические сведения о пружинах. Пружины эти так устроены, что благодаря им можно перепрыгивать через любые заборы и канавы… Поэтому милиция никак не может поймать этих «покойников».

   Но у милиции обыкновенно находятся защитники. — Здорово вы знаете, — говорят такие защитники, — вчера восьмерых «мертвецов» арестовали и по Гороховой вели, — сам видел. Все в белом. Впереди — высокий, и руки у него связаны… А что говорят, будто за Невской заставой таких «покойников» живьём закопали, так это вздор. Там их никогда не было…

   Откуда исходят эти слухи? Тихие, домашние «астрономы» здесь ни при чём, — они ограничиваются предсказаниями относительно «кольца Сатурна» и не интересуются мертвецами, которые, как известно, не входят в состав планетной системы. Здесь чувствуется какой-то любитель «изящной словесности», поклонник Пинкертона и «гения русского сыска Путилина», съевший собаку в дебрях «входящих и исходящих журналов». — Дай, — думает такой любитель изящной литературы, — расскажу я, что меня мертвецы хотели ограбить… Здорово это должно выйти… И рассказал кому-нибудь… А там уже родились и американские пружины, и светящиеся глаза, и закопанные живьём грабители».

   Странная заметка — двадцать третий год, к этому моменту суд над бандой попрыгунчиков уже прошёл: они были схвачены, их судили, их наказали. Заметка направлена против городских легенд, но зачем брать легенду, которая уже получила абсолютно, что называется, материалистическое воплощение, и наверняка были репортажи из зала суда, процесс был открытый, никакой тайны из него не делали. Упоминается, из того, что понятно — не всё понятно, вот, при чём там астрономы и кольца Сатурна, я, честно говоря, не знаю, видимо, какая-то известная в двадцать третьем году, так сказать, гулявшая в публике, там, штука, не знаю.

   С. БУНТМАН: Да, что случится, и так далее, да, какая-то астрологическая там штуковина.

   А. КУЗНЕЦОВ: Наверное, да. А вот насчёт Пинкертона и лучшего сыщика Путилина — и то и то взято в кавычки — это как раз очень понятно о чём, об этом, кстати говоря, помнишь, Серёж, мы периодически поминаем любимую нами в детстве серию «Мир приключений».

   С. БУНТМАН: Да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Вот там к «Запискам о Шерлоке Холмсе» предисловие писал Корней Иванович Чуковский, совершенно замечательное предисловие, и там упоминается в том числе в начале ХХ века, до революции — дешёвенькие, копеечные книжечки, выходившие сериями, в скрепочку, и вот одна из самых популярных серий посвящена сыщику Нату Пинкертону: фамилия взята у абсолютно реального человека, у Аллана Пинкертона…

   С. БУНТМАН: Агентство его, да, и так далее, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Агенство времён середины XIX века в США, Пинкертон принимал участие на стороне Севера в Гражданской войне в качестве контрразведывательного агента, и разведывательного, по-моему, тоже, вот — но это Аллан Пинкертон, а это такой выдуманный Нат Пинкертон.

   С. БУНТМАН: Но там забавные, это забавные рассказы о нём и о его подручном, там, всё.

   А. КУЗНЕЦОВ: Это — это массовая культура типичная, это для тех, кто по-прежнему несёт с базара милорда глупого, а не Белинского и Гоголя, да? Что же касается мемуаров сыщика Путилина — Путилин совершенно реальный персонаж, по-моему, мы его показывали, да? Его воспоминания очень интересны, хотя, видимо, там литературная обработка немножко повредила историческую достоверность, я так подозреваю, всё-таки: ну, о читателе надо думать, куда же от этого денешься, но вот дело в том — мы сейчас, наверно, вот после того как я закончу фразу, сходим на перерыв, чтоб больше не прерываться, да?

   С. БУНТМАН: Да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Уже почти середина часа, но дело в том, что вот совершенно очевидно, что вот этот Spring-Heeled Jack — он проник и в Россию, потому что среди этих серий были в том числе и переводные всякие истории из области литературы, массовой культуры других европейских стран, и это сыграет свою — ну, отчасти определяющую роль в истории петроградских попрыгунчиков восемнадцатого-двадцатого года.

   Андрей, покажите нам, пожалуйста, старенькую фотографию, где изображены два человека — да, таких, стоящих на посту у управления Петроградской губернской милиции рабоче-крестьянской. Я хочу напомнить, что в своё время был — ну, неплохой на самом деле сериал «Рождённая революцией», и там первые серии как раз, так сказать, эта обстановка, вот, времён военного коммунизма, первых лет НЭПа, первые три или четыре серии действуют герои, и там, в общем, достаточно правдиво, насколько я помню, показано, из кого собирали рабоче-крестьянскую милицию.

   Величайшей, хотя и понятной ошибкой было то, что к работникам царской полиции отношение было априори однозначное, да, вот если офицеров царской армии довольно быстро, благодаря энергии и авторитету Троцкого начали приглашать на службу в Красную Армию, то с работниками царской полиции вот совсем дело шло туго — известно несколько исключений, когда работников именно сыскной полиции брали в уголовный розыск, но это каждый раз, мне кажется, на, так сказать, ответственность, на страх и риск какого-то отдельного милицейского начальника, а основная масса — это либо, так сказать, мобилизованные коммунисты, направленные воинскими частями, матросскими экипажами, солдаты-матросы, молодых людей охотно брали, особенно кто грамотный — ну кому-то же, слушайте, протоколы ж надо писать, поэтому немало биографий будущих известных советских сыщиков: ну вот он гимназист, иногда даже недоучившийся гимназист, и лет в восемнадцать — пожалуйста, так сказать, карточки надо где-то получать, да — ну вот он устроился в милицию, оказалось, это его призвание.

   Понятно, что — ну, во-первых, обстановочка такая, что не приведи господи, да, общая, и плюс ещё эти люди навыков профессиональных не имеют, в лучшем случае читали вот ту же серию про Ната Пинкертона, да, и сыщика Путилина, может быть, тоже, ну и потом — давайте не будем забывать, в «Рождённой революцией» как раз вот это — я хорошо помню — это показано достаточно чётко, в Петрограде после амнистии, которую устроил тогдашний министр юстиции Керенский, птенцы Керенского так называемые — были уничтожены архивы полицейского управления и Петербургского окружного суда, поэтому якобы, так сказать, революционной толпой — на самом деле, я думаю, что в толпе были, конечно же, провокаторы, которым это было выгодно, уничтожение этих документов, то есть ещё и архивов не осталось: исчезли фотографии, исчезли уголовные дела, исчезли антропометрические карточки — я напомню, что тогда ещё дактилоскопия не получила полного признания практически нигде в Европе, да, первые, так сказать, эксперименты полиция делала с ней, а тогда ещё действовал бертильонаж, то есть преступников обмеряли по одиннадцати показателям, составляли такие вот формулы, это давало какую-то не очень надёжную…

   С. БУНТМАН: Ну да!

   А. КУЗНЕЦОВ: Но какую-то возможность опознать человека.

   С. БУНТМАН: Ну по сравнению с вакуумом, который остался, это было очень важно.

   А. КУЗНЕЦОВ: Да. И в результате, когда в восемнадцатом году появляется — и тут же слухи, как снежный ком, нарастают и разносят это вот, как это описано в «Красной газете»: действительно появляются бандиты, которые грабят чуть ли не еженощно, работают они в районе кладбищ — понятно почему, для усиления эффекта, одно дело просто на улице, да, страшно, а тут ещё и на кладбище, давайте все вспомним своё пионерское детство, пионерское лето, пионерский лагерь, и каждая вторая страшная история так или иначе связана с кладбищем, да? А на могильной плите сидит чёрная женщина, держит руку и ест её!

   А то, что жители Петрограда и так были запуганы уровнем бандитизма и тем, что городу непонятно, чья завтра власть будет, и всё прочее, и тут ещё вот этакое. И милиция сбивалась с ног, но даже не понимала, как за это приняться: ну да, ну патрули, ну, ну не поставишь же…

   С. БУНТМАН: Да, ну у каждого кладбища, в общем-то.

   А. КУЗНЕЦОВ: У каждого кладбища, у каждого фонарного столба на 24 часа на семь не поставишь, естественно, вооружённый патруль! И так не хватает — вон, всех мобилизовали против Юденича. И неизвестно, сколько бы всё это великолепие продолжалось, но в ноябре девятнадцатого года заведующим отделом милиции Петроградского совета, а буквально через пару месяцев начальником Петроградского уголовного розыска стал человек, который до этого имел отдалённое отношение к этой профессии, а тут оказался, что называется, на своём месте — покажите нам, пожалуйста, Андрей, необычную фотографию молодого моряка. Необычная в том, что у него закрыт…

   С. БУНТМАН: Он действительно одноглазый, да?

   А. КУЗНЕЦОВ: Он действительно одноглазый: в юности он что-то делал, я так понимаю — упражнялся, это, безусловно, не было его работой, чего-то он, видимо, хотел смастерить в кузнице, и в результате какого-то инцидента он, видимо…

   С. БУНТМАН: Окалина попала?

   А. КУЗНЕЦОВ: Вероятно, да — он потерял глаз. Звали этого человека Владимир Александрович Кишкин: он не мальчик, ему в двадцатом году тридцать седьмой год идёт, у него — ну я не скажу очень бурная биография, нормальная биография бурного времени. Он из хорошей дворянской семьи провинциальной, его родители жили в городе Коврове, что-то с ними случилось, он осиротел, его воспитывала семья интеллигентного рабочего: видимо, нашлись средства, а может быть, на казённый кошт поступил, но он закончил Петербургский университет, юридический факультет, но поработать он не успел, никакого практического опыта, ни в прокуратуре, ни в адвокатуре — ну, в полицию не шли после юрфака в то время — у него не было.

   Началась Первая мировая война, а он — прапорщик запаса, естественно, как любой выпускник университета — мужчина. Он ушёл на фронт, попал в плен в семнадцатом году, в восемнадцатом из плена вернулся, почему-то его занесло на Балтфлот — вот, собственно, мы видим фотографию его в этот период его жизни, то есть эта фотография сделана за пару лет вот до того времени, о котором мы говорим. Ну и, видимо, у него была — не знаю, был он большевиком, не был он большевиком, мог стать к этому времени, но в любом случае вот было сочтено: его, человека с высшим юридическим образованием, но при этом своего, красного, да — его сделали начальником милиции, а затем, поняв, что — видимо, что у него есть какие-то оперативные и — безусловно — организаторские способности, он возглавил Петроградский уголовный розыск.

   И вот он придумал — а может быть, читал, в принципе это ж не новое изобретение-то — он придумал ловлю на живца. А что — вот как раз это тот самый случай, когда всё подходит для ловли на живца. Почерк один и тот же, они уже два года работают, обнаглели до крайности, меры предосторожности практически перестали принимать, а метод не меняется, они по-прежнему шакалят ночью около кладбища и работают с постоянной регулярностью, то есть на дно не залегают — такое ощущение, что они жрут всё вот то, что они снимают с ограбленного.

   И пустили специально подготовленные несколько групп оперативников, которые изображали из себя зажиточных людей, которые делали вид, что они нетрезвы, там, останавливались, картинно закуривали от зажигалки, издалека казавшейся дорогой — ну, в общем, показывали, что у них, что карась, как говорится, с хрустами на кармане. И таким образом довольно быстро удалось словить несколько вот этих вот самых попрыгунчиков, они в милиции начали давать признательные показания, а через вещи вышли на основной контингент банды — покажите, Андрей, пожалуйста, групповое фото. Фотография нечёткая, но даже на ней видно, что 60 процентов представленных на фотографии лиц — это дамы.

   С. БУНТМАН: Да.

   А. КУЗНЕЦОВ: А дело в том, что в численном отношении самое большое подразделение банды — это были сбытчицы краденого.

   С. БУНТМАН: А!

   А. КУЗНЕЦОВ: Это же Петроград, тут же дело не в деньгах, да и никто на себе золото и бриллианты не носит на улицу, да? Грабили — снимали вещи, эти вещи надо было реализовывать, надо было стоять на барахолках, надо было поддерживать контакты со скупщиками и скупщицами — в общем, нужна была реализация. Помнишь, как в «Месте встречи изменить нельзя» подруга Фокса — женщина, работавшая в вагоне-ресторане, упрекает бандитов, она говорит: денежки-то к вам через меня пришли, да? Реализация важна, не менее важно, чем взять, так сказать, добычу, надо же её превратить во что-то стоящее — в деньги, в водку, в то, что может долго храниться, в то же рыжьё, то есть золото.

   Дальше через вот это всё низовое воинство, понизовое — вышли на двух главных действующих лиц. Персонажи оказались колоритные. К сожалению, нет его достоверной фотографии, Иван Бальгаузен — покажите, пожалуйста, Андрей, следующее фото: вот в нескольких, на нескольких сайтах, материалах я встретил утверждение, что слева — это Бальгаузен: это не Бальгаузен, эти люди вообще не имеют никакого отношения к попрыгунчикам и даже к Петрограду. В середине двадцатых эти трое были задержаны за хулиганство в Марьиной Роще, получили по году, значит, лагеря за драку, там, и ещё — ещё какие-то безобразия, а фото взято — ну рожи просто подходящие, да, так сказать, красавцы просто.

   С. БУНТМАН: Ну да.

   А. КУЗНЕЦОВ: А фото, видимо, демонстрировалось в каком-то издании, где преступные типы — вот это преступный тип хулигана, у этих людей есть совершенно конкретные имена, фамилии и возраста. А вот фотографии Бальгаузена у нас нет, к сожалению. Он профессиональный уголовник с дореволюционным стажем, не с одной ходкой, бывал на каторге, имел почётное погоняло Ванька — Живой Труп. Я не уверен, что те, кто давал это прозвище, что они были знакомы с творчеством графа Льва Николаевича, просто Бальгаузен был внешне очень похож: ледащий, худощавый, маленький, да — вот он, бледный, видимо, от природы, а может, от, от долгого сидения, да — он был похож на такого вот покойничка.

   К его профессии это никакого отношения не имеет, он не мокрушник, нет — он вот такой грабитель, это, так сказать, его modus vivendi и одновременно operandi. Освободился он по той самой амнистии весны семнадцатого года, прибыл в столицу — а он родом из столицы, он уроженец Петербурга, здесь ему всё знакомо, и когда произошли октябрьские события, наступил уже совсем полный хаос, он начал заниматься, видимо, новым для себя делом: разгонами, хотя в принципе разгон — это тоже разновидность гоп-стопа, но такая, специфическая.

   Разгоном называют, когда грабитель действует под видом сотрудника правоохранительных органов. Он изготовил себе какой-то чекистский мандат, взял пару рыл в подельники. Они где-то раздобыли то ли матросскую форму, то ли кожанки, — ну, в общем, были относительно похожи на чекистов. А что касается всей его биографии, которая, я думаю, у него на лице была написана — так у многих чекистов того времени на лице была написана тоже сложная биография. Не все ж были такими польскими дворянами, как Феликс Эдмундович Дзержинский.

   С. БУНТМАН: Ну, он тоже был как живой труп вообще-то. Много сидел.

   А. КУЗНЕЦОВ: Это да. Но он такой вот.

   С. БУНТМАН: И чахоточный. Да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Он откуда-то из другого, из романтического, пожалуй, произведения, судя по его портрету. Ну, в общем, так или иначе, Бальгаузен что-то вот в этом занятии разочаровался. То ли конкуренция была высокая, то ли ещё что-то. А тут ему подвернулся человек по фамилии Демидов. Он был запойный слесарь. Это вообще сочетающиеся в то время профессии. Но, как это бывает с сильно пьющими людьми (правда, я не знаю, где тут причина, а где следствие), это был, видимо, одарённый механик. И он в перерывах между, так сказать, пиками, он изготовил некую такую прыгающую обувь на пружинах. Но идея явно была не его.

   Дело в том, что Бальгаузен потом, когда его на следствии спросили, откуда вот это, он, гордясь собой — понятно, его распирало авторское тщеславие — он сказал, что на каторге, на каторге-то ночи длинные, обстановка скучная, ну и понятно, особенно ценится, в том числе и в материальном выражении, умение кого-нибудь из сокамерников тискать рòманы, то есть рассказывать всякие занимательные, увлекательные истории. И вот, какой-то полуобразованный вор тискал рòман, может, пересказывал услышанное на какой-нибудь пересылке, а может быть, сам читал вот одну из этих книжечек, где описывался вот этот вот Spring-Heeled Jack. Это к вопросу о том, зачем было такое долгое введение. Вот какое долгое эхо иногда бывает у таких вот городских легенд с совершенно другого конца континента.

   И ему пришло в голову, учтя всю обстановочку, вот это всё. Была у него полюбовница, Мария Полевая, известная в ранней Лиговке как Манька Солёная. Она лично, белыми своими ручками, пошила саваны. Первый состав банды — потом похоже, что они разделились на несколько бригад и одновременно могли работать у разных кладбищ города, чтобы не упускать добычу — но первый состав, так сказать, экспериментальный, кадровый резерв, они были разделены на два цеха. Цех попрыгунчиков в чистом виде — это вот эти, у которых были пружины на подошвах. А второй цех — ходульщики, эти все на ходулях передвигались. Но все в белых балахонах, на всех чёрные маски, на чёрных масках пятна, нанесённые фосфором.

   И вот теперь давайте, уже без всяких шуток, представим себе бедную жертву, которая идёт себе по неосвещённой какой-нибудь улице, вдоль забора кладбища. И тут появляется вот эдакое — одно длинное, три метра ростом, другое вроде как нормального роста, но понять невозможно, поскольку оно совершает какие-то совершенно нечеловеческие прыжки. Они размахивают руками, рукава этих балахонов развеваются. Картинка настолько красивая, что она попадёт в несколько кинофильмов. Из такой, вот, классики советского времени давайте вспомним «Достояние республики», вот там, где «вжик-вжик-вжик, выноси готовенького», там есть такой эпизод.

   С. БУНТМАН: Да, да, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Ну, а уже в XXI веке был такой не самый плохой сериал, «Господа-товарищи». В главной роли Домогаров. И там тоже в первой серии будет вот это дело изображено, и в том числе показано на экране. Ну, а дальше будет заседание Ленинградского городского суда. Двоим дадут расстрел, двоим заводилам: Бальгаузену и Демидову. Остальным дадут длительные сроки заключения. Как сложится их судьба? Только про одного члена банды, вот из тех, кого не расстреляли, известна судьба после отсидки. Манька. Манька Солёная вышла. И, видимо, в результате воспитательной работы — а советская тюрьма не только карала, но, как известно, и воспитывала.

   С. БУНТМАН: Ну да.

   А. КУЗНЕЦОВ: В результате воспитательной работы сменила амплуа и в дальнейшем работала кондуктором трамвая. Был бы я злой человек, я бы предположил, что она чуть-чуть переквалифицировалась и работала наводчицей у карманников. Но. Это абсолютно беспочвенные подозрения. В интернетах сказано: вела честную жизнь. Всё.

   С. БУНТМАН: Ну отлично. А ты мне, вот, как человек юридический и правоохранительный, скажи мне, пожалуйста: почему Манька не получила расстрел, а Демидов получил?

   А. КУЗНЕЦОВ: Ой, слушай. Ну это же двадцатый год. Социальное происхождение, ещё чего-нибудь. Потом, да, вот. Очень хорошо, Серёж, спасибо тебе большое. Забыл сказать. Хотя главарь банды был принципиальным противником смертоубийства, но за два года двоих они убили.

   С. БУНТМАН: А!

   А. КУЗНЕЦОВ: Неожиданно им начали оказывать сопротивление, и они двоих убили. Вот, я думаю, что расстреляли тех, кто был причастен ещё и к кровопролитию. Скорее всего. Спасибо.

   С. БУНТМАН: Тогда вопросов нет.

   А. КУЗНЕЦОВ: Это не конец истории. Ещё есть эпилог. Даже два. Первый эпилог. Двадцать пятый год, абсолютно аналогичная банда по манере действия, с одним только отличием, появляется в Москве. Действует в районе Миусского кладбища.

   С. БУНТМАН: Ой!

   А. КУЗНЕЦОВ: Отличие заключается в том, что эти убийцы, эти жертв убивают. Возможно, с учётом опыта предыдущих товарищей. Как уж они узнали о петроградском деле? Ну, вполне возможно, что просто кто-то из уже к этому времени ленинградцев пересказал вот этот городской фольклор.

   С. БУНТМАН: А публиковали в газетах отчёты дела?

   А. КУЗНЕЦОВ: Писали, писали. Ну да, конечно. И потом вот этот вот, я же зачитывал «Красную газету».

   С. БУНТМАН: Да-да-да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Широко известное дело. И Толстой пишет, что об этом широко говорили. А он всё-таки современник событий. То есть это на самом деле любым путём могло прийти в Москву. В Москве появились подражатели. Я не знаю подробностей, но в Москве подражателей через несколько месяцев просто постреляли при задержании. Там никакого судебного процесса не будет. Ну, видимо, я допускаю, что-либо было указание в связи с особой опасностью банды живыми не брать, либо, поскольку они знали, что ничего кроме смертного приговора они при их образе действий не заслужили, вполне возможно, что они просто в бой вступили, эти бандиты. Ну и вот таким образом до суда дело не дошло.

   С. БУНТМАН: Один эпилог можно я скажу, просто, что Миусское кладбище. Я себе представил, так, каким оно было тогда. Оно мало изменилось годам к шестидесятым. Мало вот эти места изменились. Если Лазаревское — это начало Марьиной Рощи, то это суровое её почти окончание и продолжение, Миусское кладбище. Это очень страшные места, дорогие друзья. Были.

   А. КУЗНЕЦОВ: А второй эпилог подлиннее и поинтереснее. И настолько поинтереснее, что я, честно говоря, не очень в него поверил. Ой, думаю, что-то какие-то не очень хорошие сценарии для детективов про «Смерш», последнего времени. Но потом я нашел первоисточник, где рассказана эта история. Ничего больше не нашел, никаких других документальных подтверждений. Но этому есть абсолютно материалистические основания.

   Дело происходит осенью 1941 года в уже прифронтовой Москве. Источник-то, в общем-то, серьёзный. Есть такой историк, Сергей Альбертович Холодов, мой ровесник, вполне себе настоящий историк, закончивший истфак МГУ в своё время, который всю жизнь, насколько я могу судить по списку его публикаций, профессиональную, я имею в виду, жизнь, занимается историей советских правоохранительных органов. Он написал несколько книг, и, в частности, я сейчас буду пересказывать, потому что там цитата получилась бы очень большая, я её сокращаю — я буду пересказывать по его книге, которая называется «История уголовного розыска. 1918−1999». И я посмотрел некоторые сюжеты, которые мне известны раньше были. Ну, в общем, да — человек, видимо, пишет на основании документов, и знает, о чём пишет, и тогда история действительно чрезвычайно интересная. За что автору книги приношу горячую благодарность.

   Осень 1941 года. Находят тело человека, профессора химии Московского инженерно-экономического института, по фамилии Липницкий. Покажите, пожалуйста, Андрей, нам последнюю фотографию. Человек явно ограблен, но никаких следов насильственной смерти нет. Вскрытие показало инфаркт. Мгновенная смерть от разрыва. Но вот на что обратили внимание: выражение ужаса на лице покойного (вспоминается сразу сэр Чарльз Баскервиль).

   С. БУНТМАН: Да, «Собака Баскервилей», конечно.

   А. КУЗНЕЦОВ: И следы тоже были, но следы очень необычные. Прямоугольные вмятины глубиной 2−3 сантиметра. То есть человек таких следов в принципе оставлять не должен.

   С. БУНТМАН: Ходули?

   А. КУЗНЕЦОВ: А через некоторое время звонят в уголовный розыск московский из к тому уже времени уже знаменитого родильного дома имени Грауэрмана и говорят: знаете, у нас здесь криминал какой-то. К нам поступила с улицы по скорой женщина с осложнёнными и неудачными, к сожалению, родами. И вот она рассказывает чёрт знает что. Некая молодая, действительно, женщина, которая пребывала в последних стадиях беременности, некая Белла Розинская, шла себе в вечернее время, никого не трогала. И вдруг выскочили и закружились вокруг неё вот эти вот самые ужасные существа в белых балахонах, то ли качающиеся, то ли подпрыгивающие. Она от ужаса закричала, побежала, упала, ударилась. Преждевременные роды. А через неделю она исчезает. Её нет, и всё. И только муж, муж инженер, суетится: ой, где же, фотографию всем постовым показывает.

   И тогдашний начальник московского уголовного розыска, опытный сыщик, говорит: что-то он очень суетится, ну-ка, ребят, давайте-ка за ним последим. К нему приставляют скрытое наблюдение и обнаруживают его контакт ночью на кладбище с человеком, одетым в рясу. На следующую ночь этого человека берут на Ваганьковском кладбище с ракетницей. Он посылал ракеты в сторону краснопресненских фабрик, которые изготавливали, естественно, осенью 1941 года продукцию военного назначения. То есть это один из тех агентов, который наводил вражескую авиацию.

   С. БУНТМАН: Ого!

   А. КУЗНЕЦОВ: Прессанули инженера, и оказалось, что он тоже агент абвера. Что ему поступило указание всячески дестабилизировать ситуацию в Москве и использовать для этого уголовников. И то ли ему подсказали, то ли он сам откуда-то знал историю — он решил вот этот способ использовать. Жену свою убил он. Он хотел от неё избавиться, попросил своих попрыгунчиков — ну-ка напугайте её до смерти. Она напугалась не до смерти. Тогда через неделю он просто убил её камнем и закопал. Потом покажет место. Вскрытие установит, что да, убита ударом камня.

   С. БУНТМАН: Ну да. Здесь много сочинено, не значит, что сочинено всё. И про агентов, и про цепочки, и про так далее.

   А. КУЗНЕЦОВ: Вот такая вот жуткая история о развлечениях светского аристократического шалопая середины XIX века. Если он вообще здесь при чём-то.

   С. БУНТМАН: Ну да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Но вспомни мальчика от Биггса.

   С. БУНТМАН: Да. Ну что ж. Спасибо большое. Потрясающая история. Вы слушали внимательно, отвлекались мало — я имею в виду чат — так что спасибо всем большое. Спасибо, друзья. Будем встречаться.

   А. КУЗНЕЦОВ: Всего вам самого доброго, до свидания.

   С. БУНТМАН: До свидания.

5. Сталин и генералы

   Tue, 03 Feb 2026 05:27:00 -0000

   Вплоть до 1917 года Иосиф Сталин сталкивался с армией исключительно в лице конвойных солдат, а также военно-медицинской комиссии, признавшей его в 1916-м неспособным к отбытию воинской повинности. Но революционные события всё радикально изменили. Уже летом 1918 года будущий диктатор принимал активное участие в Гражданской войне, взаимодействуя как с профессиональными военными — военспецами бывшей царской армии, — так и с теми из красных командиров, кто набирал боевой опыт в кровавых схватках с отрядами белых.

   Как покажет будущее, главным во взаимоотношениях Сталина с военными оказалось не столько их классовое происхождение, сколько комфортность в общении. Например, царский полковник Борис Шапошников умрёт в 1945 году от болезни в звании маршала. Причём он останется одним из немногих советских высших командиров, к которым Сталин обращался по имени-отчеству. А c другой стороны, многие способные полководцы-самородки, не служившие в армии до Гражданской войны, — Виталий Примаков, Василий Блюхер и другие, будут беспощадно уничтожены в годы Большого террора.

   Конечно же, важным критерием была личная дружба. Например, с Климентом Ворошиловым близкие отношения установились ещё летом 1918 года. Правда, дружба потребовала проверки. В 1929 году нарком обороны Ворошилов дал Сталину такую характеристику: «В период 1918—1920 гг. т. Сталин являлся, пожалуй, единственным человеком, которого Центральный Комитет бросал с одного боевого фронта на другой, выбирая наиболее опасные, наиболее страшные для революции места». Естественно, к концу 1930-х «первому красному офицеру» пришлось избавиться от осторожного слова «пожалуй» и просто назвать Сталина «создателем Красной армии».

   

   Климент Ворошилов. (Wikimedia Commons)

   За преданность и лесть прощалось очень многое, включая чудовищные провалы. «Чем, собственно, занят Ворошилов и в чём выражается его помощь Ленинграду?» — раздражённо писал Сталин 29 августа 1941 года, узнав, что немцы взяли Тосно и идут на Ленинград с востока.

   Однако ограничился тем, что перевёл Ворошилова с должности командующего Северо-Западным фронтом на должность командующего Ленинградским фронтом. И лишь когда стало окончательно ясно, что бывший нарком не справляется с возложенной функцией, спасать Ленинград прилетел Георгий Жуков.

   Напротив, обиды времён Гражданской войны не забывались. Например, события Советско-польской войны 1920 года. Сталин входил в Реввоенсовет Юго-Западного фронта, где командующим был Александр Егоров. На определённом этапе первостепенную важность приобрёл Западный фронт, которым командовал Тухачевский. Тот, приближаясь к Варшаве, потребовал переброски Первой конной армии из-под Львова к польской столице. Но Сталин долго затягивал исполнение решения. А одновременно очень болезненно реагировал на обвинения в срыве успешного наступления.

   Сталин умел скрывать неприязнь. Так, в конфликте 1930 года Тухачевского с Ворошиловым и Шапошниковым вождь переменил первоначальное мнение об аналитической записке первого и встал на его сторону. Но настал 1937 год, и Тухачевский был расстрелян.

   

   Михаил Тухачевский. (Wikimedia Commons)

   Любопытно сложилась судьба Егорова. Он избежал попадания в группу Тухачевского, именовавшуюся «Антисоветская троцкистская военная организация». Но погубил себя в драматических событиях 1937 года разговорами о том, что его заслуги преуменьшены, а Сталина — преувеличены. «Разве Вы не знаете, что когда речь заходит о Гражданской войне, то все везде и всюду кричат до хрипоты, что всё сделали Сталин и Ворошилов. А где же я был, почему не говорят обо мне?! Почему борьба под Царицыном, создание Конной армии, разгром Деникина и белополяков приписывается только Сталину и Ворошилову?!».

   Дерзость не могла остаться безнаказанной. От новых подследственных, как военных, так и гражданских, стали требовать показаний на Егорова и свидетельств о том, что он новый лидер заговора вместо Тухачевского. В январе 1938 года Сталин снизошёл до публичного ответа: «У нас пять маршалов Советского Союза. Из них меньше всего заслуживал этого звания Егоров, я не говорю уже о Тухачевском… Егоров — выходец из офицерской семьи, в прошлом полковник — он пришёл к нам из другого лагеря и относительно к перечисленным товарищам меньше имел право к тому, чтобы ему было присвоено звание маршала».

   Практически прозвучал приговор. В феврале арестовали жену Егорова (как польскую шпионку), а в марте — его самого. Однако следствие и признания не закончились казнью. Когда 26 июля глава НКВД Николай Ежов представил список из 139 лиц, подлежащих расстрелу, Сталин вычеркнул Егорова и наложил резолюцию: «За расстрел всех 138 человек». Возможно, это было сентиментальным воспоминанием о Юго-Западном фронте. Но позже мстительность взяла верх. Егорова расстреляли 23 февраля 1939 года, в день РККА.

   Иногда Сталин играл в гуманность. Генерал-майор царской армии, учёный и путешественник Андрей Снесарев был приговорён к расстрелу ещё в 1930 году. Сталин послал Ворошилову записку, попавшую позже на аукцион «Сотби». «Клим! Думаю, что можно было бы заменить Снесареву высшую меру 10-ю годами». Снесарев был досрочно освобождён по состоянию здоровья в 1934 году (после инсульта). И, в отличие от многих других старших офицеров, умер в 1937 году своей смертью.

   В ближайшем окружении Иосифа Сталина, по сути, оказалось всего два полководца, которые считались его личными друзьями. Это Семён Будённый и Климент Ворошилов. Но они же оказались и в числе самых бездарных и бесполезных советских командиров в годы Второй мировой войны.

   

   Иосиф Сталин. (Wikimedia Commons)

   К концу Большого террора не осталось ни одного крупного советского военачальника, включая Климента Ворошилова и Семёна Будённого, на которого бы ни хранились показания сослуживцев. Красные командиры, независимо от социального происхождения и личных отношений со Сталиным, стали разновидностью «тонкошеих вождей», понимавших, в чьих руках их жизнь. Пожалуй, ни один другой штатский, освобождённый от армейской службы по инвалидности, не смог так жестоко отомстить людям, носящим военную форму.

   Существует легенда, что после начала репрессий против высшего командного состава РККА (включая героев Гражданской войны) художник Александр Герасимов оказался в отчаянном положении. Публично выставлять картину «Первая конная армия» с изображениями врагов народа было нельзя, а уничтожить полотно у автора не хватало духу. Поэтому от греха подальше он решил спрятать картину у себя в мастерской под ковром. Но на самом деле не так просто найти ковёр размером 5,5×4 метра, а кроме того, по документам работа хранилась в Третьяковской галерее.

   История с картиной «Первая конная армия» сделала художника Александра Герасимова более предусмотрительным. Отныне, создавая полотна, он резко сократил число узнаваемых персонажей, нарисованных рядом с Иосифом Сталиным. Ведь любой из них мог неожиданно оказаться «врагом народа». А значит, творение живописца ожидала незавидная судьба. Интуиция подсказала художнику, что изображение Климента Ворошилова — наименее рискованно.

   Долгое время Иосифа Сталина устраивал статус политического руководителя. Однако в августе 1941 года он взял на себя обязанности главнокомандующего. Причём вождь никогда не служил в армии и никаких званий не имел. Но летом 1945 года «в ознаменование исключительных заслуг в Великой Отечественной войне» Сталину было присвоено звание генералиссимуса. Так в один миг он стал по званию старше любого из советских полководцев. Официально погон генералиссимуса так и не был утверждён. По одному из проектов им должен был стать эполет.

   Расправы с высшими командирами Советской армии продолжались и после 1945 года. Так, в 1950 году были лишены званий и приговорены к расстрелу 20 генералов и один бывший маршал — Григорий Кулик (разжалован ещё в 1942 году).

6. Империя инков: печальный закат таинственного государства

   Tue, 03 Feb 2026 05:25:00 -0000

   В 1438 году правитель инкского города Куско Пачакутек Юпанки после нескольких завоевательных походов объявил себя императором. До прихода конкистадоров империя инков была самым развитым государством на Южноамериканском континенте. Учёные считают, что поданными империи являлись до 12 млн человек. Владения инков представляли собой полосу вдоль Тихоокеанского побережья длиной в 3500 км. На востоке они простирались до границы современной Бразилии.

   В империи было четыре региона, каждый из которых делился ещё на четыре провинции. В каждой из них был свой центр, где находился представитель двора Верховного инки, фактически губернатор. При нём был аппарат счетоводов, следивших за сбором податей, судей для решения вопросов и тяжб, и жрецов, служивших богам. При этом сам губернатор был обязан несколько месяцев в году проживать в столице и служить при дворе императора.

   Империя не имела собственных денег. Несмотря на то, что металлургия у инков была развита, ни один из императоров не задумывался о чеканке монет. Внутри страны применялся бартер, и только для торговли с соседними племенами использовались особые раковины, которые имели хождение почти по всему континенту. В качестве своеобразных денег применялись крохотные медные чешуйки в форме топориков. Их делали из чистой меди по единому образцу. Эти почти ювелирные «инструменты» служили подобием твёрдой валюты.

   Инки часто воевали с соседями, расширяя границы своего государства. Ещё первый император уяснил важность шпионажа. Он легко подбирал ключики к сердцам вождей враждебных племен, после чего те с радостью встречали завоевателя. Традиционная политика инков по отношению к покорённым народам была очень мягкой: перед началом войны они всегда трижды предлагали противникам сдаться. После победы инки не устраивали репрессий и даже не запрещали местных богов. Они разрешали верить в кого угодно, только требовали добавить культ официального инкского бога солнца — Инти.

   Расцвет империи: взлёт накануне крушения

   В середине XV века империей правил Тупак Инка Юанака. В 1468 году у него родился сын. Мальчика назвали Уайна Капак, что в переводе означало «Могучий юноша» или «Молодой правитель». Наследник, ещё не взойдя на трон, начал активно жениться. Первыми супругами принца стали две его родные сестры. Всего Уайна Капак женился больше 50 раз и имел около двухсот детей. Таким образом, принц думал, что обеспечил империю инков знатью на многие поколения вперед, ведь по традициям этого народа, кровные родственники правящей династии были своего рода «знатью над знатью». Они имели гораздо больше привилегий и составляли верхи правящего класса империи.

   В 1493 году Тупак Инка Юанака скончался, и верховным правителем в возрасте 25 лет стал его сын Уайна. Первым делом новый владыка империи продолжил то, что начал его отец, — войну с племенным союзом Кито на севере своего государства. Уайна положил конец кровопролитию самым приятным для себя способом — политическим браком с королевой Кито. При этом молодой муж так впечатлился столицей страны своей новой жены, что она быстро стала вторым по значению городом инков.

   

   Узелковое письмо инков. (Wikimedia Commons)

   
   

   Покончив с войной на севере, Уайна решил, что пока завоеваний достаточно. Его прадед, дед, отец и он сам создали империю, простиравшуюся от современного Эквадора почти до центральной части современного Чили. Теперь нужно было заняться укреплением этого государства. В первую очередь Уайна Капак занялся прокладкой дорог и построением ирригационных систем. С учётом того, что большая часть страны находилась высоко в горах (сама столица располагалась на высоте более 3 км над уровнем моря), это было невероятно масштабной инженерной работой. Инкская дорожная система напоминает римские дороги в Европе тем, что до сих пор находится в очень хорошем состоянии.

   Другой важной задачей правителя было обеспечение страны продовольствием. Для этого наиболее плодородные регионы были переведены под особое управление и освобождены от любых других повинностей, кроме поставок сельскохозяйственной продукции. Специально был построен город Кочабамба, на территории современной Боливии, который стал центром сельского хозяйства. Судя по сохранившимся руинам, в этом городе было больше двух тысяч амбаров для кукурузы. Инкские скотоводы выращивали мясные породы морских свинок, которые, несмотря на названия, размножались высоко в горах. Именно их мясо наравне с кукурузой являлось основной пищей инков.

   Уайна Капак создал почтовую систему, в которой работало по разным подсчётам от 10 до 14 тыс. человек. Она состояла из специальных почтовых станций, расставленных через 3 км. Позже европейцы поражались, как правители инков узнавали о том, что происходит в другом конце их империи, буквально в тот же день.

   Гибель империи

   Уайна Капак не счёл заслуживающей внимания новость о прибытии в его страну в 1515 году неизвестных иноземцев с белой кожей. Он был слишком занят обустройством собственного дворца у озера Хунин в современном Перу. Верховный инка настолько любил это высокогорное озеро, что специально для него на высоту в 4 км поднимали морские плоты, и владыка развлекался, наблюдая за морскими баталиями.

   

   Писарро берёт в плен правителя инков. (Wikimedia Commons)

   
   

   При Уайне Капаке империя инков была на вершине своего величия. Её территория простиралась на 3500 км с севера на юг, а её золотые храмы вызывали восхищение у любого человека, смотревшего на них. Но всё это начало рушиться с приходом конкистадоров. Испанцы принесли в себе биологическое оружие — европейские болезни, к которым у жителей Америки не было никакого иммунитета. Эпидемия оспы выкосила всю империю, не пощадив даже правителя. После стычек с конкистадорами в 1523 году Уайна Капак заболел и вскоре скончался.

   Смерть правителя подкосила империю. Мало того, что её терзали эпидемии и заморские пришельцы, так ещё и многочисленное потомство императора начало грызню за власть, переросшую в полноценную гражданскую войну. Естественно, испанцы под предводительством Франсиско Писарро воспользовались этим и почти беспрепятственно дошли до самой столицы империи, которую захватили и разграбили. Сын Уайны Капака, последний великий инка, был казнён завоевателями в 1533 году.

7. Искали женщину

   Tue, 03 Feb 2026 05:10:00 -0000

   Из всех мошенниц Российской империи широкой публике известна только Софья Блювштейн, легендарная Сонька Золотая Ручка. А ведь Ольга Штейн, хоть и уступает ей в изобретательности, в масштабе и известности в своё время не отстаёт. В тонкостях афер начала ХХ века разбираются Сергей Бунтман и Алексей Кузнецов.

   А. КУЗНЕЦОВ: Я хочу сказать, что в сегодняшней передаче конспирологии будет немало, но самое главное, что вот иногда нас критикуют за то, что как же, вот вы передача, программа о судах, а о суде, там, очень мало сказано — вот сегодня любители судов будут, я думаю, полностью удовлетворены, потому что сегодня полдюжины судов у нас умещается в одну передачу, причём пять как бы казённых и один ещё и товарищеский суд — ну, точнее, называться он будет по-другому, но по сути будет являться именно этим, вот, так что сегодня у нас — по судам мы, значит, план, я надеюсь, перевыполним.

   Женщина, о которой сегодня пойдёт речь, продолжает мистифицировать нас и после своей смерти, хотя, строго говоря, факт её смерти не установлен, она всего-то 1869 года рождения, на год старше Ленина, поэтому — что, может, и жива, может, скрывается где-то.

   О ней довольно много, но, правда, в основном довольно низкого качества материалов в Интернете, и вот каждый второй проиллюстрирован — покажите, Андрей, нам, пожалуйста, фотографию очень красивой молодой женщины — что, дескать, вот это и есть Ольга Штейн. Это никакая не Ольга Штейн, не Ольга фон Штейн, как она себя называла — это прекрасно известный персонаж, это Софья Блювштейн, она же Сонька Золотая Ручка, женщина, о которой мы говорили в передаче, посвящённой Клубу червонных валетов, что касается — да, вторую фотографию дайте, пожалуйста.

   С. БУНТМАН: Какая же разница: Блювштейн, Штейн, фон Штейн…

   А. КУЗНЕЦОВ: Это правда, тем более что она в девичестве Сегалович, Штейн-то фамилия немецкая, а она в девичестве Сегалович — вот эту даму иногда выдают за Ольгу Штейн, значит, это ещё дальше, это даже не соотечественница, это некая Габриэль Рэй, довольно известная актриса, танцовщица, певица эдвардианской Англии, она помоложе будет, чем Рэй. Значит, товарищи, насколько я могу судить, подлинных фотографий Ольги Штейн в интернете нет, я не знаю, есть ли они вообще — наверное, есть, судя по тому образу жизни, который вела эта дама, но в интернете их нет, всё то, что предлагается, это не она. Вы увидите, вы получите некоторое представление о её внешности, но из карикатур: конечно, я понимаю, что это совсем другое, тем более что карикатуры будут недоброжелательные к ней, но, как говорится, за неимением гербовой пишут на простой.

   Даже в относительно добросовестных книжках, в которых эти сюжеты рассказываются, к сожалению, довольно много всяческих неточностей, а иногда и просто ошибок, я кое-какие из них буду поминать по ходу — это оправдывается тем, что жизнь её это сплошная мистификация, и отличить правду от вымысла там чрезвычайно сложно, и не всегда, видимо, даже возможно. В тех случаях, когда существуют разные варианты, я, как у нас это принято, буду об этом стараться упомянуть. Что известно совершенно точно? Она действительно шестьдесят девятого года рождения, вот при рождении её звали Хая Зельдовна Сегалович.

   С. БУНТМАН: Так.

   А. КУЗНЕЦОВ: Папа у неё жил в столице, в Петербурге, точнее — в Стрельне под Петербургом, сильно далеко от черты оседлости.

   С. БУНТМАН: Да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Но мог себе это позволить, поскольку был…

   С. БУНТМАН: Ну, место неплохое.

   А. КУЗНЕЦОВ: Место совсем неплохое — поскольку он был купец первой гильдии. Там в одной из книжек, они написали: ей, там, наскучил вид купеческой лавки. Какая лавка, граждане? Он был ювелир.

   С. БУНТМАН: Ну лавка! Ну лавка ведь!

   А. КУЗНЕЦОВ: Ну, в каком-то смысле всё лавка, да.

   С. БУНТМАН: Ну конечно, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Ну.

   С. БУНТМАН: «Картье» тоже лавка.

   А. КУЗНЕЦОВ: Ну конечно, и «Картье», да, безусловно. Значит, он был представителем, формально он числился представителем какой-то известной французской ювелирной фирмы, имел достаточно солидную клиентуру и в период её детства семья, видимо, была очень зажиточной: потом у него начались, там, какие-то финансовые проблемы, видимо, конъюнктура изменилась, но к этому времени она уже подросла, и её это, видимо, сильно волновать перестало.

   Как это принято в семьях, где немного детей — а известно о её сестре и брате, то есть трое детей, для того времени, в общем, это совсем немного, значит, она старше, и папа был весьма озабочен приисканием ей приличной партии. Как положено в зажиточных семействах в то время уже, на лето снималась дача, и вот соседом по даче оказался немолодой уже, но заслуженный человек. Значит, я в основном буду ссылаться на две книжки, обе книжки посвящены не ей целиком, а это собрание портретов, Игорь Анатольевич Мусский, «Сто великих афер» — ну, вы знаете эту серию «Сто того-то», «Сто сего-то».

   С. БУНТМАН: Ну да-да-да, да, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Там есть и «Сто знаменитых судебных процессов». И известного, хорошо известного, мной весьма уважаемого петербургского историка Льва Яковлевича Лурье, большого знатока истории Петербурга.

   С. БУНТМАН: Несомненно, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: И криминальной истории, кстати, он тоже работает в жанре трукрайма — не знаю, можно ли нас туда отнести, вот его вполне можно, и у него есть книжка, которая называется «Хищницы» — вот там немало места уделено, соответственно, Ольге фон Штейн, хотя «фон» она на самом деле не была.

   Так вот, в книге «Сто великих афер» говорится — вот, когда в августе 1894 года профессор Петербургского университета Цабель привёз из пригородной Стрельны молодую жену: нет, в Петербургском университете никогда не было профессора Цабеля, был приват-доцент Цабель, не отнимешь, ботаник, но он был в Петербургском университете, проработал всего два года, а вся остальная его деятельность связана сначала с Крымом (он в том числе был директором Никитского ботанического сада), а потом с Москвой, в конце жизни он жил в Москве, в Москве и похоронен — значит, это не он. Действительно профессор, только не Петербургского университета, а Петербургской консерватории — покажите, пожалуйста, Андрей, импозантного мужчину, вот он. Значит, Альберт Цабель был очень крупным арфистом.

   С. БУНТМАН: Так.

   А. КУЗНЕЦОВ: Настолько крупным, что с ним не считал зазорным консультироваться, например, Пётр Ильич Чайковский — если помните, то в «Щелкунчике» есть ария арфы… соло арфы, извините, ария…

   С. БУНТМАН: Соло арфы, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Соло арфы, конечно, зарапортовался.

   С. БУНТМАН: Ну, а что же ему не консультироваться-то с ведущим арфистом-то, конечно?

   А. КУЗНЕЦОВ: Вот! Вот, я и к тому, что он проконсультировался при создании именно с Цабелем, то есть это свидетельствует о том, что это был, видимо, один из, по меньшей мере один из первых арфистов тогдашнего времени. Он вообще немец, настоящий немец, не прибалтийский, не саратовский — он приехал из Германии уже взрослым человеком, уже известным арфистом, по приглашению, работал в Итальянской опере — в Петербурге была такая Итальянская опера, а затем уже принял русское подданство, при этом остался лютеранином.

   Он был старше её лет на сорок, но она умела решать такие проблемы, в общем, первый раз в жизни он взял и женился. Ну женился и женился, так сказать, жили молодые, видимо, достаточно, так сказать, ни в чём себе не отказывая, деньги у него, я думаю, были — немец, человек бережливый, гонорары хорошие, пока в один прекрасный день он её не обнаруживает, как говорили, in flagrante, в интересном положении, да, в интересной позиции с неким молодым чернокожим человеком.

   С. БУНТМАН: Где ж она его раздобыла?

   А. КУЗНЕЦОВ: Где она его раздобыла — на Невском она его раздобыла, он по нему фланировал, значит, он был чернокожим то ли слугой, то ли музыкантом, ну, в общем, ну, музыкантом тоже в статусе слуги, у великого князя Константина Константиновича, знаменитого К. Р.

   С. БУНТМАН: Да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Поэта, переводчика, да, и прочее, и прочее, вообще очень интересного человека, разностороннего. Его за какое-то то ли лень, то ли жульничество — в общем, его выставили. Он искал, куда бы себя приложить, и приложил. Он в течение некоторого времени, по меньшей мере несколько лет, впоследствии будет у неё камердинером. Ну, эль скандаль. Но она повернула дело так, что муж — домашний тиран, бегает по бабам и вообще всячески её бедную-несчастную притесняет. И в результате бракоразводный процесс получился в её пользу. Как так получилось — я не знаю. Но, судя по тому, что она через некоторое время повторно выйдет замуж официально, это означало, что виновным признали его в супружеской измене. Потому что, вы помните, мы не раз обсуждали этот сюжет, в «Анне Карениной» он очень подробно расписан, знаменитый разговор Каренина и Стивы — что тот, кто оказывается виновным в супружеской измене, больше официально вступить в брак уже не может, не важно, мужчина или женщина.

   Значит, видимо, он вынужден был взять на себя это всё. Она начинает жить широко. Покажите, пожалуйста, Андрей, нам фотографию, современную фотографию домика. Это 11-я линия Васильевского острова. Вот в этом особнячке она проживала, устраивала светские рауты, всяческие вечера. У неё образовались два очень серьёзных покровителя. Покажите нам, пожалуйста, Андрей, двойной портрет.

   На левом, я думаю, многие узнают, Константина Петровича Победоносцева. Причём фотография примерно вот этого времени, это где-то рубеж веков, девяностые годы, наверное, всё-таки XIX века. Константин Петрович, насколько я понимаю, любовником её не был. Ну, дело в том, что вообще, насколько я могу судить, он был не по этой части. Он был примерный супруг вполне достаточно. Но, видимо, он попал под какое-то её обаяние, такое вот, платоническое. Известно, что по меньшей мере в нескольких случаях он оказывал ей серьёзные услуги. А вот ни вором, ни бабником Константин Петрович не был. У него полно своих грехов, не будем на него вешать чужие.

   А вот представительный мужчина в военной форме справа, был и вором, и бабником, по полной программе. Это многолетний петербургский градоначальник генерал Клейгельс. О нём было хорошо известно, что на одном строительстве Троицкого моста в Петербурге он украл несколько тогдашних миллионов рублей.

   С. БУНТМАН: Лихо!

   А. КУЗНЕЦОВ: А такая вот красочка к портрету. Петербургская полиция имела на Неве несколько катеров. И как-то один из них утонул. Ну утонул и утонул, вроде как никто не погиб. Катер утонул, катер списали. А через какое-то время он обнаружился на даче у генерала Клейгельса. Я так понимаю, что, видимо, всплыл. А почему он обратно не был поставлен, так сказать, на довольствие — это уж я не знаю. В общем, когда Клейгельса переведут градоначальником в Киев, он там наворотит за год такого, что его отправят в отставку, и дело будет скандальное. Ну, в общем, скандал замнут, потому что он имел хорошие отношения с кем надо. Но тем не менее.

   Вот, два таких человека ей покровительствовали. И вот здесь она вступает на скользкий путь, и надо сказать, что вся её дальнейшая жизнь показала, что она была женщина одной страсти. У неё, по большому счёту, одна статья уголовного кодекса, если не придираться по мелочам. Мошенничество. Покажите нам, пожалуйста, Андрей, фотографию кусочка Невского проспекта. Присмотритесь в левом нижнем углу на этом доме, это дом 24 по Невскому, ресторан «Доминикъ». Это не шикарное заведение. Покажите Андрей, пожалуйста, фотографию интерьера. Вообще это кафе. Это первое кафе в Петербурге. Ещё в николаевское время некий швейцарец по имени Доминик, кондитер, получил отдельное разрешение, потому что в законодательстве того времени таких заведений не было: там были трактиры, были там другие. А вот тут — именно кафе, где было сравнительно для Невского недорого.

   У Антона Павловича Чехова есть в его «Записных книжках», что, вот, в «Доминик» зашли и за 60 копеек взяли каждый рюмку крепкого, чашку кофе и кусок кулебяки. Нет, вообще на 60 копеек в то время в Обжорном ряду можно было три раза пообедать мясом — но это в Обжорном ряду, а вот в кафе на Невском, чтобы лакей обслуживал, и так далее, это в общем цены вполне демократические. Кафе имело очень неоднозначную репутацию. С одной стороны — там, например, серьёзно играли в шахматы. Серьёзные настоящие игроки, не жулики какие-то. В кафе «Доминикъ» играл Чигорин, начинал свои шахматные опыты Алехин. То есть это, с этой точки зрения, такой шахматный клуб Петербурга.

   А с другой стороны, там тёрлась всякая шушера. Всякие сомнительные маклеры, всякие гешефтмахеры, всякая вот такая вот тёмная публика, которая хотела, потратив немножко денег, погреться, что-то выпить, закусить и заодно перетереть, как говорится, за всякие дела. Вот у неё там был постоянный свой маклер. Было известно, что если нужно связаться с этой дамой, пока она ещё госпожа Цабель, то нужно идти туда-то, спросить того-то, и дальше. Что она обещала? Обещала покровительство, обещала помощь, обещала ещё что-то. Она вторично выходит замуж. Опять за старичка. Я извиняюсь, но по тому времени люди, которым за 60 — старички. Именно так их и описывают.

   С. БУНТМАН: Ну правильно.

   А. КУЗНЕЦОВ: Вот выйдя за него замуж, она стала себя называть генеральшей фон Шмидт.

   С. БУНТМАН: Шмидт?

   А. КУЗНЕЦОВ: Да, Шмидт. Ну кроме фамилии Шмидт всё остальное враньё. Потому что генералом он не был. Он был гражданским чиновником, коллежским советником, что соответствовало шестому классу табели о рангах, соответствовало армейскому полковнику, а не генералу. Но и фоном он тоже не был, он был просто Шмидт. То есть Кузнецов на наши деньги. А не фон Шмидт, не de Кузнецов. Но у него была очень-очень-очень хорошая должность. Прямо настолько хорошая, что не выйти замуж за такого мужчину было невозможно. То есть, простите, почему Шмидт? Что я несу? Штейн.

   С. БУНТМАН: Штейн! А!

   А. КУЗНЕЦОВ: Не Кузнецов, Каменев, извините.

   С. БУНТМАН: Каменев.

   А. КУЗНЕЦОВ: Каменев. Штейн. Значит, Георгий Фёдорович Штейн был — внимательно следите за словами — старший делопроизводитель главного управления кораблестроения и снабжения флота, морского, естественно, ведомства. А я хочу напомнить, что рубеж веков — это осуществление большой морской программы. Строятся броненосцы, в том числе вот эти злосчастные типа «Бородино», которые утонут при Цусиме. В большинстве своём утонут. Строятся крейсера.

   С. БУНТМАН: «Аврора».

   А. КУЗНЕЦОВ: Укрепляются портовые сооружения. Некоторые порты, по сути, строятся или перестраиваются заново. То есть гигантские совершенно деньги идут через управление снабжением морского ведомства. А кто же у нас во главе всего этого? Покажите, Андрей, пожалуйста, портрет царственной особы. Это его императорское высочество генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович.

   С. БУНТМАН: Дядя Николая.

   А. КУЗНЕЦОВ: Дядя, конечно.

   С. БУНТМАН: Да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Не скажу — любимый, но дядя.

   С. БУНТМАН: Нет, но Алексей Саныч, да, серьёзный дядя был.

   А. КУЗНЕЦОВ: Алексей Александрович был серьёзный дядя, хотя его, видимо, вполне заслуженно сочтут одним из главных виновников поражения по крайней мере на море в русско-японской войне. После чего он в отставку со своих адмиральских постов и уйдёт, и будет уже как частное лицо проживать. Но, в любом случае, известно, что он не следил за расходами, не контролировал их, и, видимо, кое-что и в его карман приплывало. По крайней мере любовницу свою, французскую актрису, он содержал очень широко. Никаких принадлежащих ему легально доходов на это не хватило бы.

   Так что это я к чему? Это я к тому, что пусть он не фон, пусть он не генерал, но коллежский советник Штейн был, видимо, для жены сущей находкой. Потому что к ней тут же потянулись люди: а вот бы нам подрядец, а вот бы нам полподрядца, а вот бы нам то, а вот бы нам сё. Ну, это всё мелочи. А главное, чем она промышляла — она промышляла залогами. Сегодня залог — это когда вы вещь закладываете, ну, например, в ломбард. Получить что-то под залог того-то. В то время это имело ещё одно значение. Если человек хотел должность, должность была связана с какими-то мало-мальски серьёзными деньгами — он вносил залог в обеспечение на случай чего. Он не отдавал эти деньги, он их помещал как бы на депонент. Надо сказать, что в дорогих ресторанах даже когда официантов, или в дорогих трактирах половых нанимали, брали залог. Например, в знаменитом московском «Трактире Тестова» с полового брался залог 25 рублей. А ну он разобьёт какую-нибудь дорогую посуду? Или пропадёт с дневной выручкой? А там чаевые давали ого-го какие хорошие. Вот, это такая страховая сумма.

   И вот она, обратив внимание на то, что в газетах много объявлений с предложениями работы, с поисками работы, она подыскивает людей, в основном на должность какого-нибудь управляющего. Вот, я богатая женщина, генеральша Штейн. У меня три доходных дома в Петербурге. Врёт: один, и тот заложенный, и даже, по-моему, перезаложенный. Но, вот, у меня три доходных дома, мне нужен человек для того-то, для того-то. Вот одна из самых известных историй, которую потом на суде припомнят, заключается в следующем: в мае 1902 года она поместила в столичной газете «Новое время» (той самой, суворинской) объявление о найме на работу. Требуется управляющий с рекомендательными письмами, с опытом. Всё как положено.

   Откликнулся некий потомственный почётный гражданин, Иван Николаевич Свешников. Что ей от него нужно? Вот, у неё помимо трёх домов в Петербурге, у неё есть золотые прииски под Благовещенском, и ей туда нужен управляющий, потому что ей кажется, что нынешний управляющий её обманывает, поэтому вы, господин Свешников, должны будете поехать в Благовещенск, там принять дела, и вот, значит. Но, понятное дело, залог должен быть нешуточный. В общем, она у него выцыганила под это дело 45 тысяч рублей.

   С. БУНТМАН: Ого!

   А. КУЗНЕЦОВ: Да! И он отправился в Благовещенск. Я думаю, что Благовещенск она выбрала неслучайно. Дальше было некуда. А железная дорога Уссурийская, которая уже была построена, до Благовещенска ещё не дошла.

   С. БУНТМАН: А, ещё не дошла!

   А. КУЗНЕЦОВ: Она дойдёт при советской власти, к середине тридцатых годов туда только проведут колею. То есть ему надо будет с железной дороги ещё черти сколько до этого Благовещенска добираться. Он поехал, на него вылупили глаза местные чиновники. Говорят: у нас нет золотых приисков. Вообще. Вокруг Благовещенска золота нет. Это вам так на несколько тысяч километров туда северо-западнее, в район Бодайбо. Поближе к реке Лене, в Якутию. А у нас нет золотых приисков. Он там, бедняга, истратился. Для того чтобы набрать деньги на обратную дорогу, он устроился работать то ли дворником, то ли кем-то, в общем. Короче, довольно долго он сюда не возвращался. А когда он вернулся, его на порог дома не пустили.

   И вот это у неё просто шло сериями. Она нанимала управляющего для домов, брала с него залог. Она одного бедного человека по фамилии Марков отправила в Австрию, замок присмотреть. Дескать, хочу прикупить в Австрии замок, поезжайте, голубчик, там на месте разберётесь. Он там колесил по Австрии, присматривал в окрестностях Вены замок, подробно отчитывался, подробно писал, деньги все израсходовал. Он ей слал телеграммы: пришлите столько, пришлите столько. Она его всё кормила обещаниями, завтраками. В общем, в конечном итоге, неизвестно вообще, вернулся ли бы он домой в Россию. Но в нём принял участие российский консул, который на свой страх и риск его за казённый счёт отправил обратно.

   Ну вот на одном старичке, тоже, правда, не с матримониальными целями, она прокололась, и это была её, ну скажем так, видимо, ошибка. Она пригласила — да, в девятьсот четвёртом году началась, как мы знаем, русско-японская война, и она пустила слух по Петербургу, что она часть своего дома отдаёт под благотворительный лазарет для раненых воинов: так тогда поступали многие богатые дамы, это считалось бонтонно, никто не удивился, да, естественно, она тут же влезла в несколько благотворительных обществ, от их имени заказывала в Елисеевском и других магазинах вина, закуски — это всё будет в обвинительном заключении, и в том числе якобы отдала под лазарет.

   Никакого лазарета у неё в доме не было, но управляющего она наняла, это был честный человек, отставной фельдфебель, который до этого служил по какой-то там охранно-хозяйственно-вахтёрской части в Императорском училище правоведения, фамилия его Десятов, Григорий Десятов. Она с него получила залог — всё что у него было, 3 тысячи рублей, и кинула дедушку, а он от огорчения взял и умер. Но надо сказать, что училище правоведения — это такая сама по себе корпорация, корпорация в корпорации.

   С. БУНТМАН: Ну конечно, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Там все очень друг за друга, и студенты, уже ставшие прокурорами, присяжными поверенными, чиновниками, вспоминают, говорят — вы знаете, старичок-то наш умер, помните, был отставной фельдфебель, вот его как мошенница… Они собрались и, так сказать, дали делу законный ход, и это дело принял к своему рассмотрению следователь по особо важным делам Санкт-Петербургского окружного суда Михаил Игнатьевич Крестовский.

   Следователь Крестовский возбуждает дело, а ей не до этого абсолютно — дело в том, что она, судя по всему, первый и последний раз в жизни влюбилась. Вот влюбилась просто, совершенно, теряя голову, это будет продолжаться несколько лет. Вот у Льва Яковлевича Лурье написано — её избранником стал молодой флотский офицер, гвардеец… Нет, он не был гвардейцем. Значит, нашёл я этого человека, он даже не совсем флотский офицер, хотя к флоту имел непосредственное отношение — некий Евгений Августович фон Шульц, вот он действительно фон. Он её моложе на девять лет, он семьдесят восьмого года рождения, он только-только, в девятьсот четвёртом году закончил — было такое техническое училище Морского ведомства: как, это не Морской корпус, Морской корпус производил строевых, так сказать, офицеров, да, а это инженеры флотские, и вот он…

   С. БУНТМАН: Ну он, по-моему, до сих пор, его наследник, наследником был какой-то, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Наверняка, наверняка.

   С. БУНТМАН: Да-да-да-да, училище, Военно-морское техническое училище.

   А. КУЗНЕЦОВ: И вот он в девятьсот четвёртом году начал числиться в корпусе корабельных инженеров, значит, а должность его называлась младший помощник судостроителя Санкт-Петербургского порта, то есть это начинающий офицерский такой вот чин для офицеров технической части, вот. Тяжёлый был человек, судя по всему: истеричный, капризный, лживый, но, видимо, действительно красавец, тоже нет никаких его изображений — она абсолютно потеряла голову, а тем временем вокруг неё собираются, над нею тучи, вот здесь Победоносцев ей последний раз помог, дело в том, что в девятьсот пятом карьера его закончилась, он проживёт ещё пару лет, но в девятьсот пятом летом он будет отставлен, Клегельс, как я говорил, убыл в Киев, а оттуда, в общем, почти с позором в отставку, и она лишилась покровителей.

   Кто-то у неё, видимо, остался, потому что вот ну никак следователь не может: отказываются, берут назад заявления, в устной беседе рассказывают, а под протокол не соглашаются, а здесь мелочёвка, а здесь к мировому — ну хорошо, к мировому она сходит, там, так сказать, но мировые рассматривают иски в несколько сот рублей максимум, да, поэтому это всё какая-то ерунда, и, в общем, трудно сказать, сколько это все эти мытарства продолжались бы, но Крестовский всё-таки довёл дело до конца.

   В девятьсот седьмом году ей были предъявлены официальные обвинения, вот давайте с ними и познакомимся: 47 450 рублей процентными бумагами и 3150 рублей наличных денег у потомственного почётного гражданина Свешникова — это вот который окрестности Благовещенска изучал, 9 тысяч рублей процентными бумагами у надворного советника Зелинского, более 300 рублей денег у титулярного советника Карпеченко, 1300 рублей денег у жены инженера Софии Сарен, значит, процентных бумаг и денег на сумму более 300 рублей у дворянина Пржитульского, 750 рублей у инженера Карназевича, 600 рублей у крестьянина Монахова, 3 тысячи рублей процентными бумагами и наличными деньгами у отставного фельдфебеля Десятова — это вот этот, значит, вахтёр из училища правоведения, 3000 рублей процентными бумагами у крестьянина Маркова — это тот, который под Веной ей замок искал, 3 тысячи рублей процентными бумагами у отставного полковника Арсеньева, 3 250 рублей у мещанки Аделаиды Шуман, ну, одним словом — да, и это тут ещё несколько пунктов. У неё очень солидные адвокаты, она наконец вникла в серьёзность ситуации — покажите нам, Андрей, пожалуйста, комбинацию из трёх портретов, из двух портретов.

   С. БУНТМАН: Из двух, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Портрета третьего я не нашёл, три портрета у нас будут дальше. Значит, слева солидный мужчина в костюме в полоску — присяжный поверенный Осип Яковлевич Пергамент, он вообще из Одессы, был там председателем совета одесских присяжных поверенных, а затем он во вторую Думу избрался депутатом от Одессы, потом избрался в третью, осел в Петербурге, перенёс сюда свою практику, потому что депутатам Думы разрешено было заниматься преподавательской и адвокатской практикой, вот он такой известный адвокат своего времени. А справа — Григорий Семёнович Аронсон, тоже очень известный петербургский адвокат.

   Третьим был Леонид Александрович Базунов, его изображения я не нашёл, причём интересно вот: антисемитов спроси, кто из этих трёх адвокатов специализировался на коммерческих делах, и они будут выбирать между Пергаментом и Аронсоном, а на коммерческих делах специализировался как раз Базунов, он был стряпчим коммерческого суда и в основном специалистом по гражданским искам, и как мы сегодня сказали бы, по арбитражу. Я так понимаю, что его в дело пригласили эти два матёрых уголовных адвоката, потому что многие вопросы можно было попытаться перенести в область гражданского права — дескать, голубчики, ну где же здесь уголовное-то право, смотрите: это невозврат займа, это, значит, там, ещё что-то гражданско-правовое, я думаю, что поэтому.

   Начинается процесс в самом конце ноября 1907 года, начинается бодренько — она берёт справочку о состоянии здоровья, процесс там на недельку переносят, потом 30 ноября начинают, первое заседание, второе заседание, третье заседание, и от самоуверенности адвокатов не остаётся никакого следа: она-то им наговорила, что у неё такие покровители, что вообще сейчас прямо в суде всё развалится, хорошо если стены, так сказать, останутся от суда, да? А в суде десятки свидетелей у обвинения, и с допросом каждого свидетеля возникают новые эпизоды. У них у троих шесть глаз уже в разные стороны смотрят от тех судебных перспектив, которые есть, и третьего вечером на квартире у Базунова они встречаются со своей подзащитной: то, что там происходило, потом станет предметом отдельного судебного разбирательства, но, короче, она бежит, просто бежит — на следующее заседание она не пришла. Шульц ей помог добраться — как он утверждал в показаниях, до Финляндского вокзала: врал, пытался извозчика подкупить, чтобы он не рассказывал, если его спросят, но извозчика, конечно, нашли, и извозчик рассказал, что он их отвёз не на Финляндский, а на Варшавский.

   С. БУНТМАН: Ага!

   А. КУЗНЕЦОВ: Короче, рванула она куда-то в Европу — в Финляндии её можно было бы найти, всё-таки хотя и автономная, но часть Российской империи, да.

   С. БУНТМАН: Ну да.

   А. КУЗНЕЦОВ: А иди-свищи, с Варшавского вокзала куда угодно, хоть в Португалию.

   С. БУНТМАН: Но, правда, не выдавала многих Финляндия, как вы знаете, что…

   А. КУЗНЕЦОВ: Не выдавала, да, но…

   С. БУНТМАН: Из-за чего Столыпин, один из наших героев, Столыпин возмущался страшно.

   А. КУЗНЕЦОВ: Да, но она-то не выдавала политических, Финляндия. А аферистку, я думаю, что она бы выдала бы, на кой чёрт им это, это великолепие нужно. И на какое-то время о том, где она есть — ну, нету и нету, нету и нету, ну… На петербургском почтамте существовал чёрный кабинет, это официальное название подразделения, которое занимается перлюстрацией писем негласной, да, и они обнаружили, что на адрес адвоката Пергамента начинают приходить письма. Письма были двух родов: она просила деньги, ну это она всегда просила, я так понимаю, у неё вместо здравствуйте — дайте денег, а второе — пришлите Женечку, пришлите котёночка моего, пришлите, что же он не едет, у них была договорённость, что он за ней поедет, а полиция взяла и его задержала.

   В одном из писем нашёлся её настоящий адрес, уже существовал трансатлантический кабель, российская полиция официально попросила полицию Нью-Йорка, полиция Нью-Йорка её задержала, она там тоже врала, адвоката наняла, но, в общем, довольно жёстко ей было дано понять, что экстрадиция, и её экстрадировали, доставили в Петербург. Начинается второй судебный процесс, только эти адвокаты, которые уже с ней хлебнули (им ещё предстоит хлебнуть), с ней иметь дело отказались, но её защищает очень известный адвокат, Бобрищев-Пушкин Александр Владимирович, и защищает он её, видимо, неплохо, потому что в конечном итоге вот со всеми этими обвинениями, да, ей дали всего 16 месяцев тюрьмы. Это преступление средней тяжести, значит, видимо, Александр Владимирович хорошо сделал свою адвокатскую работу.

   С. БУНТМАН: Нет, это блестяще, я бы сказал, вообще.

   А. КУЗНЕЦОВ: Судя по результатам — да.

   С. БУНТМАН: Да!

   А. КУЗНЕЦОВ: Пресса неистовствовала, причём пресса такая, разного спектра, цвета, но в основном жёлтого. Был такой «Петербургский листок», сейчас нам Андрей покажет сдвоенную карикатуру из этого «Петербургского листка»: вот слева, значит, это её поимка изображается, она в виде рыбки, там даже для тупых на хвосте подписано — Ольга Штейн.

   С. БУНТМАН: Ну да.

   А. КУЗНЕЦОВ: А справа — это сцена вот её побега из зала суда: ну, на самом деле бульварная пресса, она в погоне за сенсацией придумывала — она бежала не из зала суда, а с квартиры одного из присяжных поверенных, ночью, а писали, что она якобы вот просто в перерыве заседания вышла, уехала, всё такая мистификация, нет, этого не было. Она во всём обвиняет их, побег — это меня мои адвокаты толкнули, особенно Пергамент, это они настояли, чтобы я бежала, я вообще ни при чём, я не я, кобыла не моя, я не извозчик, но её отправили в тюрьму на 16 месяцев.

   А против трёх адвокатов возбудили дисциплинарное производство, товарищеский суд. Петербургский совет присяжных поверенных Пергамента исключил из сословия. Представляете, каково ему, двукратному депутату Государственной Думы, известнейшему адвокату, защитнику прав евреев — и его по такому, в общем, склочному, скандальному делу лишают профессионального статуса. Двух других не лишили, но министр юстиции Иван Щегловитов, очень «любивший» адвокатуру — он возбудил уголовные дела против них троих и против Шульца, за содействие побегу. И тогда Пергамент покончил с собой.

   С. БУНТМАН: Ого!

   А. КУЗНЕЦОВ: Да, видимо, он покончил с собой, потому что потом на следствии его приятели будут говорить: да, вы знаете, он был в депрессии последнее время, яд с собой носил, о чём и говорил нам. Вот петербургская газета за 30 мая 1909 года: «Приехавшие врачи нашли его почти без сознания и, несмотря на все принятые меры, не могли вернуть его к жизни. Он умер, не приходя в сознание. Какая причина этой странной смерти? Говорят разно: иные приписывают её самоубийству, а именно отравлению, имевшему место ещё в пятницу. Яд покойный, как говорят, носил всегда при себе. Другие — нервному потрясению, произошедшему от неожиданно полученного известия, подействовавшего на него угнетающим образом, приведшего к разрыву сердца».

   Будет процесс над оставшимися двумя адвокатами и над её любовником Шульцем, в котором ещё одна блестящая адвокатская команда. Покажите, пожалуйста, Андрей, вот теперь тройное фото. Слева Георгий Георгиевич Замысловский, он никогда не был профессиональным адвокатом, но он юрист, работавший в различных судебных должностях. Сейчас он депутат Государственной Думы. Мы слышали эту фамилию. Замысловский и Шмаков были представителями гражданского истца в деле Бейлиса и были обвинителями похлеще прокурора Виппера. Махровый антисемит, малоприятный человек, но юрист, видимо, очень профессиональный. По центру мужчина с буденновскими усами — присяжный поверенный Михаил Казаринов — очень крупный криминалист. И Бобрищев-Пушкин, уже упоминавшийся, с таким слегка безумным взглядом на этой фотографии.

   Тут два дела в одном. Одно дело — это абсолютный жулик Шульц, про которого один из его сослуживцев, офицер, штабс-капитан говорил, что это флюгер, безалаберный лгун и без царя в голове: хорошее такое, да, определение сослуживцу. Казаринов произнёс основную речь по адвокатам и очень подробно разобрал: вот вы говорите, они, значит, её уломали на побег. А зачем? — и дальше он один за другим разбирает возможные мотивы и показывает, что любой из этих мотивов был им невыгоден. Что я думаю? Скорее всего, придя в уныние от того, что за два судебных заседания на них свалилось, адвокаты ей сказали: голубушка, вы знаете, мы вам оправдание не обещаем, придётся вам, наверное, посидеть на государственных харчах.- А что же мне делать, что же мне делать? И возможно, кто-то ляпнул: да в Америку бегите. Возможно…

   С. БУНТМАН: Опять!

   А. КУЗНЕЦОВ: Но что её не вынуждали, не выталкивали — в этом нет никаких сомнений — на кой им чёрт! Пергамент, видимо, действительно виноват — он продолжал с ней иметь какие-то дела, на письма он ей отвечал, уж не знаю, посылал ли он ей деньги. Но вот, например, мне некоторое время назад подарили очень ценную книжку — воспоминания русского адвоката Бориса Львовича Гершуна. Кто же это мне её подарил, Сергей Александрович?

   С. БУНТМАН: Я даже не знаю, да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Я её читаю — я отчитываюсь, да, подарки надо разворачивать — вот я её читаю. Так вот, Гершун, который походя вспоминает это дело, он так пишет: «Щегловитов предписал привлечение, чтобы позорить адвокатуру. Но надо признать по совести, в невиновность Базунова и Аронсона сословие не верило. После этого процесса Базунов, избиравшийся до этого в товарищи председателя Совета, не проходит в члены Совета. Звезда Аронсона закатилась». То есть профессиональная корпорация, в общем, им высказала своё фэ, хотя присяжные их оправдали. Присяжные адвокатов оправдали.

   Что касается Шульца, то постановили — виновен, но действовал в состоянии умоисступления. Это довольно нередкий вердикт того времени, и иногда убийц оправдывали, причём это не значит, что она на всю жизнь стала сумасшедшей, но вот когда она стреляла в своего неверного возлюбленного, она действовала в состоянии умоисступления. Дело Прасковьи Качки, пожалуйста, знаменитая речь Плевако.

   С. БУНТМАН: Это… В переводе на русский это аффект, да?

   А. КУЗНЕЦОВ: Это аффект, но сегодняшние суды так широко аффект не трактуют. Тогдашние суды трактовали невероятно шире. Где-то, в одной из двух книжек, я прочитал, что Шульц после этого из армии уволился, уехал на Дальний Восток, ну, в добровольческий флот, который охотно принимал даже скомпрометированных военно-морских офицеров. Никуда он не уехал и ни из какой армии он не ушёл.

   Имеется запись в приходской книге. «Метрическая книга церкви Входа господня в Иерусалим у Лигова канала», 1913 год, запись о браке № 146, 21 апреля 1913 года: «Жених — младший помощник судостроителя корабельный инженер Евгений Августович фон Шульц», — как видите, карьеры он не сделал, — «лютеранского вероисповедания, первым браком, 34 года. Невеста — дочь надворного советника, девица Елена Николаевна Павлова, православная, первым браком, 23 года. Поручители по жениху — студенты Петербургского университета Иванов и Философов, поручители по невесте — студент университета Философов», — это брат первого свидетеля, — «и Псковской губернии Опочецкого уезда Синельниковской волости крестьянин Иван Егоров-Сизов». То есть он женился благополучно, оставаясь при этом действующим офицером. В 1917 году переведён в резерв инженерного управления флота. Как дальше его судьба сложилась — неизвестно.

   Она отсидела 16 месяцев, вышла. Вышла замуж. Покажите нам, пожалуйста, гвардейца. Вот этот будет гвардеец.

   С. БУНТМАН: Вот это гвардеец настоящий!

   А. КУЗНЕЦОВ: Вот это гвардеец. У него и фамилия Остен-Сакен.

   С. БУНТМАН: Ох ты!

   А. КУЗНЕЦОВ: Да, знаменитая фамилия, между прочим.

   С. БУНТМАН: Да-да-да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Ему очень нужны были деньги. Очень нужны были деньги. У него была разработана — но только т-с-с, никому не говорите — абсолютно беспроигрышная система игры в рулетку. Ему нужны были три тысячи, чтобы до Монте-Карло, а там уже всё, всё будет. Очень удобный жених, правда?

   С. БУНТМАН: Да-да-да.

   А. КУЗНЕЦОВ: Но она не могла же его не кинуть. Через посредника — сваха не обязательно была женского пола — через мужчину-посредника сговорились: брак, ему — три тысячи, посреднику, по-моему, полторы. Но, в общем, ни посредник не получил полторы, ни жених не получил три, а она стала баронессой Остен-Сакен, между прочим.

   С. БУНТМАН: Может быть, про это у Ильфа и Петрова Коля Остен-Бакен и Инга Зайонс?

   А. КУЗНЕЦОВ: Ну может быть, дело-то было громкое. Да, конечно, может быть. По крайней мере, это соблазнительно предположить, что мальчишками в 1915 году, читая про очередной процесс этой дамы, которая шла уже под фамилией Остен-Сакен, вполне возможно, что… А у них это запало в память, память особенно у Ильфа была, судя по всему, лошадиная, а плюс ещё и записные книжки, как известно.

   Она взялась за старое, поэтому 4 мая 1915 года всё в том же окружном суде, только уже не Петербурга, а Петрограда слушается дело. Присяжный поверенный Войцех Фомич Пржемыстский — он не знал, куда от неё деться, с ней никто из адвокатов по соглашению не хотел работать. Его назначил суд — он адвокат по назначению. Он несколько раз ходатайствал к суду, заявлял: освободите меня, пожалуйста, найдите ей другого адвоката — от того, что она несёт, меня вообще тоже из сословия выгонят. Она же теперь вообще такая чёрная вдова адвокатского сословия. Ну, в общем, в этот раз присяжные значительно серьёзней к ней отнеслись — дали ей 5 лет.

   Но, правда, амнистия 1917 года её срок сократила вполовину. Потому что политических вообще выпустили, а уголовным многим срока порезали — вот ей тоже порезали. Она вышла и угодила в советскую власть. В 1919 году её арестовали за мошенничество и сгоряча приговорили к пожизненному заключению в лагере. Но потом что-то сдали задом, и в результате опять же амнистия по поводу чего-то — 5 лет ей назначили. Через три года она обнаруживается в Москве при задержании банды, которая состояла из неё и — как вы думаете, кто был второй?

   С. БУНТМАН: Остен-Сакен?

   А. КУЗНЕЦОВ: Нет. Начальник исправительной колонии в Костромской области, в которой она сидела, некто Кротов.

   С. БУНТМАН: О боже ты мой!

   А. КУЗНЕЦОВ: Ей ведь лет уже немало! А как работает-то, да? Как работает-то женским обаянием? Он стал её любовником, он её выпустил из тюрьмы, они явились в Москву, начали заниматься — я уж не знаю чем, видимо, грабежами, уголовный розыск сел им на хвост, при задержании его застрелили. А ей дали год условно.

   С. БУНТМАН: О! Год условно?

   А. КУЗНЕЦОВ: Она жертва. Он её заставил.

   С. БУНТМАН: А, ну понятно.

   А. КУЗНЕЦОВ: Правда, удачно? Говорят, что в конце 1920-х годов она встретила какого-то инвалида-красноармейца, который торговал на рынке квашеной капустой, и с ним жила, и её видели в торговых рядах, капустой торговала, чуть ли не сама её выращивала. Но это одна из тех городских легенд, которых во времена НЭПа было бесчисленное множество. На самом деле как с ней и что с ней — мы не знаем.

   Если она продолжала идти по уголовной стезе, то перспективы её очень нехорошие, потому что во второй половине 1930-х годов террор коснулся не только партийных, не только бывших дворян, и всё прочее, но очень здорово прошлись по профессиональным уголовникам. Это у Шаламова, кстати говоря, поминается, да, когда тех, кого позже назовут ворами и воровками в законе, просто расстреливали.

   С. БУНТМАН: Ну она уже была бабушка русского мошенничества тогда.

   А. КУЗНЕЦОВ: Ну, Серёж, ну бабушка, бабушка, но ничего невозможного — то есть ей в конце 1930-х ещё нет семидесяти.

   С. БУНТМАН: Ага.

   А. КУЗНЕЦОВ: Сонька Золотая Ручка прожила довольно долгую жизнь на Сахалине.

   С. БУНТМАН: А, да, что-то я как-то… Да, потому что младше её Владимир Ильич, он же скончавшийся у нас в 1924 году. Не забудьте купить «Дилетант», кстати говоря.

8. Операция «Переезд»

   Mon, 02 Feb 2026 06:50:00 -0000

   11 марта 1918 года секретарь ЦК большевиков Елена Стасова направила в партийные комитеты циркулярное письмо, в котором говорилось: «Уважаемые товарищи, Центральный комитет Российской коммунистической партии (большевиков) уведомляет, что он переместился в Москву. Точного адреса мы Вам ещё не можем сообщить, а потому просим обращаться непосредственно по адресу Центрального Исполнительного Комитета Советов, также переехавшего в Москву. Вероятно, Центральный Исполнительный Комитет будет помещаться в Кремле».

   Письмо стало одним из первых официальных документов о переезде высших органов советской власти и партии большевиков из Петрограда в Москву. Но за этим «перемещением», как деликатно выразилась Стасова, фактически стояла успешно проведённая тайная операция.

   «Мелкая животная трусость»

   26 февраля 1918 года Совнарком обсуждал вопрос «Об эвакуации правительства» и принял краткое постановление: «1) а) Выбрать местом для эвакуации Москву. б) Эвакуировать каждому ведомству только минимальное количество центрального административного аппарата, не более 2−3 десятков с семьями». Официально решение о смене столицы мотивировалось резким ухудшением стратегической обстановки под Петроградом в связи с немецким наступлением. Однако все эти «стратегические соображения» предназначались лишь для придания большей убедительности уже принятому большевистским руководством решению о переезде правительства.

   Более существенным мог оказаться не внешний фактор, а внутренние причины. Резкое ухудшение экономического положения жителей Петрограда привело к росту антибольшевистских настроений не только среди «бывших» и значительной части рядовых обывателей, но даже в рабочей среде. Распространявшиеся в те дни слухи заставляли усомниться в прочности советской власти и вызывали у значительной части населения панику. В Петрограде ожидали восстания корниловцев и бегства правительства Ленина, рабочие требовали выдачи жалованья за месяц и более вперёд либо расчёта и бежали из города. Председатель Центральной коллегии по эвакуации и разгрузке Петрограда большевик Александр Шляпников сетовал: «Что происходит теперь на некоторых заводах и фабриках Петрограда нельзя назвать иначе как мелкой животной трусостью».

   

   Петроград. 26 октября 1917 г. (Wikimedia Commons)

   Кроме того, город буквально наводнили многочисленные беженцы, толпы вооружённых дезертиров с фронта и банды уголовников, которых в Петрограде насчитывалось не меньше сорока тысяч. Вся эта неуправляемая масса представляла такую гремучую смесь, от которой большевистским лидерам хотелось бы оказаться как можно дальше. Москва же представлялась местом, где обстановка была гораздо спокойнее, а социальное и продовольственное положение значительно лучше.

   Хотя управляющий делами СНК Владимир Бонч-Бруевич и писал, что целесообразность переезда правительства в Москву «была совершенно ясна для каждого, и, конечно, все согласились с мнением Владимира Ильича», на деле далеко не все большевистские вожди с лёгким сердцем приняли идею перемены столицы. Лев Троцкий позднее вспоминал: «Против переезда была большая, почти всеобщая оппозиция. Её возглавлял Зиновьев, выбранный к этому времени председателем Петроградского Совета… Большинство боялось, главным образом, дурного впечатления на петербургских рабочих. Враги пускали слух, что мы обязались сдать Петроград Вильгельму. Мы считали с Лениным, наоборот, что переезд правительства в Москву является страховкой не только правительства, но и самого Петрограда. Искушение захватить одним коротким ударом революционную столицу вместе с правительством и для Германии, и для Антанты не могло не быть очень велико. Совсем другое дело — захватить голодный Петроград без правительства. В конце концов, сопротивление было сломлено, большинство Центрального Комитета высказалось за переезд, и… правительство выехало в Москву».

   Тайное становится явным

   Для обеспечения безопасности переезда власти разработали целую систему тайных операций и дезинформации. На следующий день после решения в Совнаркоме вопроса о переезде в Москву на расширенном заседании ВЦИК было принято постановление о публикации в печати специального сообщения, которое 1 марта появилось в газетах: «Все слухи об эвакуации из Петрограда СНК и ЦИК совершенно ложны. СНК и ЦИК остаются в Петрограде и подготовляют самую энергичную оборону Петрограда». «Красная газета» 1 марта вместе с публикацией этого заявления поместила на первой полосе передовую статью «Не верьте провокационным слухам!» В ней подчёркивалось: «Никто из народных комиссаров, ни один из видных деятелей правительства… никуда не уезжал и уезжать не собирается. Никакие правительственные учреждения не вывозятся (не эвакуируются)».

   Но как говорится, шила в мешке не утаишь. Скрытно переправить такое количество советских чиновников оказалось просто невозможно. Для организации скорейшей эвакуации было даже принято решение о прекращении пассажирского железнодорожного сообщения между Петроградом и Москвой. «Красная газета» внезапно признала, что правительство действительно переезжает. 6 марта 1918 года в скромной рубрике «Разгрузка Петрограда» была помещена заметка «Эвакуация Комиссариата путей сообщения», где говорилось, что «решён окончательно (!) вопрос об эвакуации ведомства… Первый эшелон отправляется сегодня в 12 час. ночи в Москву». Затем сообщения об эвакуации органов власти посыпались как горох: 8 марта появилось сообщение «Переезд комиссариата юстиции в Москву», 9 марта — «Отъезд части комиссариата просвещения», «Отъезд комиссии Дзержинского», в котором указывалось даже точное время эвакуации ВЧК — 12 часов дня 9 марта. В тот же день заметка известила шокированных петроградцев и об «Эвакуации советских газет» (о переезде в Москву редакций «Правды» и «Известий ВЦИК»).

   Между тем обстановка в городе продолжала накаляться. Отражением этого стал и своеобразный ультиматум части железнодорожников, предъявленный большевистскому руководству Николаевской дороги. Вот что пишет об этом председатель Исполкома дороги Пётр Осипов, воспоминания которого хранятся в фондах ЦГА СПб: «…однажды ко мне в кабинет явились 4 стрелочника ст. Петроград-Пассажирский; держа себя до крайности вызывающе, они заявили, что хотят «получить» от Исполнительного комитета хотя бы десяток тысяч рублей из тех 18 миллионов рублей, данных комитету «Смольным» из сумм, полученных немцами (вероятно, правильно — полученных от немцев. — А. К.) за продажу Петрограда. Эта «делегация» обещала оказать всякое содействие при «эвакуации» Смольного в случае, если комитет поделится и одновременно угрожала «свалить» поезд, если они не получат денег». Комитетчикам пришлось арестовать этих посланцев, а затем немедленно созвать общее собрание рабочих и служащих станции, чтобы попытаться как-то разрядить ситуацию.

   Хаотичная эвакуация

   9 марта 1918 года президиум Чрезвычайной комиссии по разгрузке Петрограда под председательством секретаря СНК Николая Горбунова постановил: «Просить коллегию по разгрузке и эвакуации Петрограда войти в Совет народных комиссаров с ходатайством об издании декретов: 1) О переносе столицы в Москву. 2) О переводе заводов, фабрик и промышленных предприятий на Урал, Волгу и Дон». На этом же заседании комиссия, стремясь как-то развести потоки «эвакуируемых», приняла решение: «Внести в коллегию вопрос об отводе для пассажирского движения (отправке лиц, отъезжающих не вместе с учреждениями) одного вокзала (Царскосельского), а для поездов с эвакуируемыми учреждениями и предприятиями — другого (Николаевского)».

   Однако это решение безнадёжно запоздало, так как эвакуация к тому моменту уже шла полным ходом. Больше того, её плохая организация добавляла хаоса. Некто Г. Лебедев, заведующий отделом эвакуации учреждений и ценностей Центральной коллегии по разгрузке Петрограда, констатировал: «Необходимо отметить одно обстоятельство, вредно отражающееся на работе отдела: отсутствие ясного и определённого плана эвакуации у тех ведомств, которые эвакуируются. В настоящее время в отдел поступают самые разнородные требования на вагоны и места в них для эвакуируемых учреждений и лиц, притом весьма часто эти требования подкрепляются личными, телеграфными, письменными или устными заявлениями народных комиссаров или лиц, являющихся от имени народных комиссаров, поэтому отдел бывает завален выполнением нарядов, не входящих прямым образом в компетенцию отдела». В докладе рекомендовалось «эвакуировать все ведомства сразу или в более строгой постепенности, а не скачками, как это происходит теперь».

   А пока воинские платформы Николаевского вокзала были ежедневно под завязку забиты погрузкой и отправлением эшелонов различных наркоматов и других ведомств.

   Но конечно, главная интрига всей эвакуации состояла в том, когда Петроград покинет Совнарком во главе с Лениным. Согласно секретному плану поездки, тщательно разработанному лично Владимиром Бонч-Бруевичем, предполагалось, что высшие органы советской власти — Совнарком и ВЦИК — и центральные комитеты большевистской и левоэсеровской партий покинут Петроград под покровом ночи с 10 на 11 марта.

   

   Владимир Бонч-Бруевич. (Wikimedia Commons)

   Если с политическим решением всё было ясно, то техническая сторона переезда правительства вызывала серьёзное беспокойство. С самого начала стало понятно, что в сложившейся обстановке отправлять правительственный поезд непосредственно с Николаевского вокзала нельзя. Ещё в протоколе заседания Чрезвычайной комиссии по разгрузке Петрограда от 24 февраля было зафиксировано весьма показательное внеочередное сообщение: «1) Что Комиссия по охране железных дорог под председательством В. И. Невского, ходатайствующая о 5 000 000 р. для организации железнодорожной охраны, денег ещё не получила, в связи с чем охрана дороги ещё не организована. 2) Что приблизительно с 22 февраля нов. ст. начался наплыв отъезжающих из Петрограда на Николаевском вокзале. Представители Главного дорожного комитета Николаевской ж. д. обратились к В. И. Невскому с просьбой дать сильную охрану для удержания толпы; В. И. Невский обращался в Чрезвычайную комиссию по охране (под председательством товарища Бонч-Бруевича), причём товарищ Сталин категорически обещал дать охрану и пулемёты, на основании чего была прекращена продажа билетов; тем не менее, члены Главного дорожного комитета, обращавшиеся за охраной в указанные им места, достаточной охраны не получили и были вынуждены своими силами с оружием в руках охранять билетные кассы».

   Если верить воспоминаниям Осипова, то рано утром 27 февраля его вызвал заместитель наркома путей сообщения Владимир Невский и приказал «подготовить три состава классных вагонов для эвакуации ВЦИК, СНК и прочих правительственных органов. Все эти составы должны были… находиться в укромном месте, где бы они не возбуждали внимание лиц, которых следовало опасаться». В обстановке, когда любой прибывавший в Петроградский железнодорожный узел состав буквально брался штурмом толпой озверевших солдат, а в каждый вагон набивалось до 500 вооружённых людей, задача тайно сформировать три состава представлялась почти невыполнимой. Однако её всё же удалось разрешить в достаточно короткие сроки: «Один прибывший из Москвы поезд был без захода на Петроград-пассажирский целиком передан на Портовую ветвь, один состав был сформирован на ст. Обухово, а третий передан с Северо-Западной железной дороги… Все три состава были поставлены на ст. Новый Порт».

   Подавать паровозы или не подавать?

   С точки зрения конспирации это было удачно, однако вскоре выяснилось, что эта тупиковая грузовая станция, находившаяся на Гутуевском острове, слишком плохо связана со Смольным. Поэтому Осипов, согласно его воспоминаниям, предложил использовать для отправки правительственных эшелонов грузовую станцию Бычья платформа — «глухое и незаметное место на Обводном канале» (не существующая ныне станция находилась на Обводном канале, 110. — А. К.). Но в итоге она, по-видимому, также показалась Бонч-Бруевичу не слишком надёжной, возможно, из-за своей близости к достаточно многолюдному Забалканскому (Московскому) проспекту, и выбрана была другая, более отдалённая станция — Цветочная площадка за Московской заставой. Она относилась к так называемой окружной линии Николаевской дороги, одна из ветвей которой ведёт от неё как раз на станцию Новый Порт.

   В особо секретной обстановке здесь готовился специальный литерный поезд № 4001, в котором должны были выехать Ленин, Крупская, сестра Ленина Мария Ульянова, наркомы, члены их семей и некоторые сотрудники Совнаркома. В начале марта был подготовлен специальный «Список лиц и отделов, подлежащих эвакуации». Под № 1 в нём значился Ленин, под № 2 — Бонч-Бруевич, под № 4 — Сталин, под № 6 — Троцкий. Каждый из отъезжавших в литерном поезде получил поздно вечером 9 марта 1918 года в запечатанном конверте секретное предписание за подписью Бонч-Бруевича. В нём, в частности, говорилось: «Отъезд в Москву состоится 10-го марта с. г. в воскресенье ровно в 10 часов вечера с Цветочной площадки».

   Кроме этого «секретного» поезда на Николаевском вокзале открыто готовились к отравлению ещё два специальных эшелона с делегатами Съезда Советов, имуществом наркоматов и сотрудников аппарата. В целях безопасности основной литерный поезд должен был следовать между ними. Последним элементом операции прикрытия переезда правительства стала публикация 10 марта в газете «Известия» в рубрике «Из Смольного» небольшой заметки, где говорилось: «Настоящим объявляется, что СНК предполагает выехать в Москву в понедельник 11 марта, вечером».

   

   Первые советские наркомы. (Wikimedia Commons)

   С отъездом правительства действительно надо было спешить. Обстановка в Петрограде продолжала накаляться, город переполняли различные слухи, обыватели ждали то ли восстания корниловцев, то ли вступления в столицу немецких войск. Показательным в этом отношении является письмо, поступившее коменданту Смольного из Комитета революционной обороны Петрограда: «Объявляю Вам и предлагаю объявить всем караулам, что сегодня, 10 марта, к 3 часам к Смольному институту придут наши броневики, почему предписывается не принимать эти броневики за белогвардейские и германские и не производить по ним стрельбу. Секретарь Комитета революционной обороны Петрограда С. Гусев».

   Однако уже в самый канун отъезда пришлось снова столкнуться с саботажем, теперь уже со стороны машинистов, явно не горевших желанием везти в Москву большевистских вождей. Осипов вспоминал: «…я снова позвонил в депо, к телефону подошёл сторож. На моё предложение пригласить к телефону дежурного по депо, сторож ответил, что в депо происходит собрание и дежурный подойти к телефону не может. После моей ругани и угроз, нарядчик всё же подошёл к телефону… На мой вопрос: «Когда вышли два паровоза?» — нарядчик робко сообщил, что «паровозы ещё не выходили, т. к. машинисты голосуют: подавать паровозы или не подавать»». Пришлось Осипову самому отправиться в депо и «уговорами и угрозами» добиться того, чтобы вышли один за другим три паровоза. А чтобы окончательно гарантировать лояльность машинистов, возле каждого из них был поставлен вооружённый рабочий.

   Временная столица

   Как и намечалось, ровно в 22 часа 10 марта правительственный состав с погашенными огнями под охраной отряда латышских стрелков отошёл от станции Цветочная площадка. Спустя почти сутки Ленин и члены Совнаркома прибыли в Москву. Любопытно, что из-за сильной задержки в пути никакой официальной встречи главы правительства на вокзале не было, но, как пишет Бонч-Бруевич, «автомобили всё-таки были высланы по нашей условной телеграмме…».

   16 марта 1918 года в речи на IV Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов Григорий Зиновьев заявил: «Мы глубоко убеждены, что перенесение столицы в Москву будет только кратковременным. Мы убеждены, что те тяжёлые условия, в которые поставлена революция, долго продолжаться не будут и что отряды международного пролетариата, которые вовремя не поспели на помощь, всё же придут, чтобы спасти нашу социалистическую революцию…» После речи Зиновьева съезд принял постановление «О переносе столицы из Петрограда в Москву», где говорилось: «В условиях того кризиса, который переживает русская революция в данный момент, положение Петрограда как столицы резко изменилось. Ввиду этого съезд постановляет, что впредь до изменения указанных условий столица Российской Социалистической Федеративной Советской Республики временно переносится из Петрограда в Москву».

   Однако, как говорится, нет ничего более постоянного, чем временное…

   Автор — кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры РФ